Tatiknert lusexen-
Lujs-trchnikner draxti.
Tjatjanchnerov voskexen
Buyn khjusen nor baxti.

Zmruxt tasov gini es,
Buyrd ashxarq e arel.

Shurds dipav shrtunkid
Ashxarqis tern em darel.

Mazerd mexm paylelov
Inqs indzen heraca,
Achqerid mej nayelov
Voxj tiezerq moraca...

***
Sirtd srbazan vshtov tataxir,
Heravor aper gna, taparir,
Anhag voronir mi veh @nker
Sirir, bayc sirun mi linir geri


Аветик Саакович Исаакян — известный армянский поэт и прозаик — родился 19(31) октября 1875 года в Казарапате, близ Александрополя (ныне Гюмри).

В 1889-92 учился в Эчмиадзинской духовной семинарии “Геворкян”. Печататься начал в 1892.

За деятельность, направленную против царизма, и участие в партии Дашнакцутюн был арестован в 1896г и выслан в Одессу.

В 1897 издал первый сборник стихов “Песни и раны”. Лиризм, эмоциональность, напевность его стихов сразу сделали его имя популярным. Лучшие творения полны скорбных и мучительных раздумий о судьбах человечества, о несправедливости жизненного устройства, проникнуты любовью к родине, к народу (“Эй, джан-отчизна...”, “Зиме конец, весны черёд...”, “Ты не поймёшь” и др.).

Накануне и в период восстания 1905-1907гг в России в его произведениях зазвучали мотивы борьбы против национального и социального гнета (стихотворения “Колокол свободы”, “И злобы святой, и мщения ад” и др.). В 1908 был вторично арестован.

В 1909-11 Исаакян создал философскую поэму “Абу-Лала Маари”, в которой выразил трагедию одинокой сильной личности, бичевал “кровожадную власть”, право, суд, мораль. Публикация поэмы была запрещена царской цензурой.

Преследуемый охранкой, в 1911 эмигрировал за границу. В эмиграции написал восточные легенды и поэмы в прозе (“Лилит”, “Ли-Таи-По” и др.), лирические стихи, передающие тоску поэта по родине. За границей (позднее в Армении) работал над романом “Уста Каро”, который остался незаконченным.

В годы 1-й мировой войны 1914-18 написана историческая баллада “Наши предки” (Женева, 1917) о бессмертии народа. В поэме “Сасма Мгер” (Женева, 1919) создан образ Мгера-богатыря, заступника обездоленных.

В 1926 приехал в Советскую Армению. Здесь он опубликовал новый сборник стихов и рассказы “Трубка терпения” (1928) и др. С 1930 по 1936 за границей выступал как друг Советского Союза. В 1936 поэт навсегда вернулся из Парижа на родину. В Советской Армении он вёл большую культурно-общественную работу; создал циклы новых стихов (“Наши историки и наши гусаны”, 1939, “Моей родине”, 1940, “Армянская архитектура”, 1942, и др.), переработал поэму “Сасна Мгер” (1937).

В годы Великой Отечественной войны 1941-1945 создал патриотические стихи (“Бранный клич”, 1941, “Сердце моё на вершинах гор”, 1941, “Вечной памяти С. Г. Закияна”, 1942, “День великой победы”, 1945, и др.), за которые ему присуждена Государственная премия СССР в 1946.

Был членом Советского комитета защиты мира. В 1946-57 председатель Союза Писателей Армении.

Проникнутое гуманизмом, огромным уважением к человеческому достоинству творчество глубоко связано с историей и культурой армянского народа, с лучшими традициями русской и мировой литературы. А. Блок ещё в 1916 писал: “... поэт Исаакян — первоклассный; может быть, такого свежего и непосредственного таланта теперь во всей Европе нет” (Собр. соч., т. 8, 1963, с. 455-56).

На стихи Исаакяна созданы песни, его произведения переведены на ряд иностранных языков.

Исаакян был депутатом Верховного Совета Армянской ССР II-IV созывов. Награжден 2 орденами Ленина и медалями. Академик АН Армянской ССР (1943).

Скончался Аветик Исаакян 17 октября 1957 года в Ереване.

В этой теме я опубликую несколько расказов Аветика Исакяна.

Много лет назад, в Одессе, в одном доме со мной, прямо напротив моей квартиры жил итальянец-сапожник с внучкой, девочкой лет десяти-двенадцати, худенькой и пугливой, как горная козочка.

Звали его Джованни.

Старик редко отлучался куда-нибудь. Время от времени он ходил на рынок - понурый, с согнутой под бременем работы и нелегкой жизни спиной - и возвращался со свертком под мышкой. И потом до самого вечера из его каморки доносилось постукивание молотка.

Он и сейчас встает в моей памяти, как живой: некогда, видимо, высокого роста, с невеселым, задумчивым лицом. Всего привлекательнее в нем были глаза - ласковые, тоже задумчивые, сразу располагавшие к себе.

С доброй улыбкой смотрели они на вас из-под высокого лба, голос был мягкий и дружелюбный.

Эти глаза словно притягивали меня, и однажды я решил зайти к соседу. Он сидел, сгорбившись над старым башмаком, зажатым между коленями, вбивал в каблук гвоздь за гвоздем и тихонько напевал победную мелодию “Марсельезы”.

Я поздоровался. 0н поднял голову, приветливо улыбнулся и ответил на приветствие: встречаясь на улице, мы всегда здоровались, как и подобает соседям.

- А, это вы... Добро пожаловать. Что-нибудь случилось?

- Мы ведь с вами соседи, вот я и заглянул потолковать о том о сем. Милости прошу, захаживайте и вы ко мне, - сказал я.

Он улыбнулся и снова взялся за прерванную было работу.

- Вот сейчас кончу, тогда и поговорим на свободе. Присядьте и расскажите пока, что слышно новенького?

Я сказал, что не знаю никаких новостей и огляделся по сторонам: убогая, скудно обставленная и столь же скудно освещенная комнатушка. Открытая дверь вела в другую каморку; там, видимо, дед и внучка спали.

В этом почти пустом, голом помещении сразу бросался в глаза большой портрет Гарибальди в золоченой раме; он висел прямо над головой хозяина. “Бедный старик, - подумал я. - Неумолимые волны житейского моря подхватили его, выбросили нищим и одиноким на эти далекие от родины берега, но он сберег, взял с собой своего национального героя. Как чтят итальянцы этого человека!”

Старик вывел меня из задумчивости.

- Что же ты молчишь? - спросил он.

- Скажи мне, отец, ты очень любишь Гарибальди?

- И ты еще спрашиваешь! - в его голосе явственно слышалось изумление. - Да разве можно его не любить? Какой души человек был, какое сердце! Таких людей, как он, не было и не будет! Кому довелось видеть Гарибальди - тот не променяет его ни на кого другого.

- А ты его видел? - спросил я.

- О чем ты говоришь! - он широко раскрыл глаза, снова до крайности изумленный. - То есть как это - видел ли? Ты что же, не знаешь разве, что я был его солдатом, одним из армии храбрых “альпийских охотников”, добровольцем в его “Тысяче”. Не раз и не два сам Гарибальди называл меня по имени и похлопывал по плечу!

И вдруг старик распрямил согнутую годами спину, лицо его посветлело, и глаза заблестели.

- Джузеппе Гарибальди, Джузеппе Гарибальди!.. В нем вся моя слава, мое безмерное богатство, все мое счастье, этим только я и живу - и счастливее многих; его святой образ всегда со мной, и он говорит мне: “Не падай духом, Джованни, не падай духом в чужой стране. Ты всегда был храбрецом, оставайся же им до самой смерти. А после смерти ты вечно будешь рядом со мной”.

Голос его зазвенел, набирая силу, он бросил молоток и взглянул на меня горделиво и твердо.

Я стал просить, чтобы он рассказал о Гарибальди все, что помнит, что видел и что пережил рядом с ним.

Он не стал отказываться. Взглянул на меня, потом провел рукой по лбу, словно хотел разгладить морщины, подумал немного и начал свой рассказ.

- Лет сорок назад наша родина, Мать-Италия, самая прекрасная страна на свете, задыхалась под пятой чужеземцев, в оковах и неволе. Все подлинные итальянцы, все, у кого в груди мужественное сердце, сгорали от стыда и жаждали мщения, но всех больше обливалось кровью сердце Гарибальди, его жажда мщения была глубже и необъятнее наших морей.

Он много раз сражался за нашу родину и за свободу других угнетенных народов. И теперь снова кликнул клич и созвал соотечественников, которые были готовы идти в бой за свою отчизну и умереть за нее.

Тогда я был молодой, лет двадцати пяти, не больше. Услышал его призыв - и сердце взыграло у меня в груди. Я покинул родных, взял оружие и помчался к нему, как на крыльях.

Он стоял тогда в долинах Ломбардии, близ Турина.

Когда я пришел к нему, он ласково спросил, как меня зовут. В его бороде уже проглядывала седина. И до чего же он был хорош собой! Настоящий мужчина, неутомимый и сильный. Глаза его были полны отеческого сочувствия и понимания; в них горела любовь к отчизне.

Над его головой развевалось наше святое знамя; под этим знаменем я дал клятву сражаться, не щадя себя, за родину, за свободу, за Гарибальди и моих товарищей.

С оружием в руках, горя любовью к родине, роты наших “альпийских охотников” с песнями шли по цветущим долинам Ломбардии. Мы все были храбрые удальцы, слетевшиеся к Гарибальди с вершин Аппенин, с берегов скалистых островов и голубого моря.

Ах, как это хорошо, как достойно - сражаться за родину бок о бок с верными друзьями и, если надо, умереть за нее на руках у верных друзей.

Эх, те далекие дни... цены им нет!.. Знал бы ты, как мы, солдаты, любили друг друга!.. Одной семьей жили. Без жалоб переносили и голод, и жажду, и стужу, и дожди, и бессонные ночи. Гордились своими ранами!

А как нас любили итальянские крестьяне! С распростертыми объятиями встречали героев-победителей.

Гарибальди... какое это было сердце! Совсем не как начальник держался он с нами, а как товарищ, как равный нам. Все трудности делил с нами, бросался в бою в самое пекло. И стоило ему появиться в наших рядах - мы бились, как львы. Прямо удивительно, как воодушевляли нас его глаза, такие умные и милосердные. Мы были готовы громить, сокрушать врага, сметать его с лица земли.

И мы всегда побеждали. Ведь впереди нас был он, Гарибальди. И мы бросались за ним, забыв обо всем на свете, и если умирали, то - не отрывая от него глаз, рядом с ним, с возгласами “Да здравствует Италия!”, “Да здравствует Гарибальди!” И его большого сердца хватало на всех - он оплакивал каждого павшего.

И не сосчитать, сколько раз вступали мы в битву с врагами. Мы гнали их, как стадо пугливых овец, выметали вон из Ломбардии. Нас было немного, врагов раз в десять больше, да ведь не в числе суть - каждый из нас стоил сотни и тысячи.

Под началом Гарибальди мы, как стая соколов, врезались в самое сердце вражеской армии, били, крушили и гнали их, как ураган гонит кучу осенних листьев - а ведь это были регулярные войска австрийского императора, да еще и с артиллерией.

Мы гнали их до самых венецианских лагун. Всех бы сбросили в море, но французский император написал письмо Гарибальди и запретил идти вперед - почему, не знаю. Гарибальди в гневе изодрал в клочки письмо императора и отослал назад вместо ответа.

Это мы все видели своими глазами. Но когда наш король тоже прислал письмо Гарибальди, чтобы тот остановился, Гарибальди послушался, и мы вернулись назад, в окрестности святого Марка.

Много раз после того были у нас стычки с папой Римским - этим волком в человеческом обличье, который вместе с князьями и кардиналами жмет соки из крестьян и сбивает людей с толку.

Я был в армии добровольцев Гарибальди лет восемь-девять без перерыва, немало ран получили мы - я и мои друзья, зато ими мы залечили великую рану отчизны.

Многие из моих товарищей пали на святом поле брани. Слава их памяти! Мир их праху! Я тоже хотел бы умереть рядом с ними, на глазах у Гарибальди, но судьба уготовила мне иное.

Мечта великого сердца Гарибальди сбылась - наша любимая Италия была освобождена, объединена, набирала силы. Наши битвы кончились, мы разошлись по домам, довольные и счастливые, унося с собой память о славных днях, прожитых бок о бок с Гарибальди.

- Вот, здесь он живет, в моем сердце! - старик. стукнул кулаком по иссохшей груди. - И его портрет я тоже ношу у самого сердца. - Он дрожащими руками расстегнул пуговицы на груди и показал висевший на шее медальон с портретом Гарибальди... - Такой портрет вы найдете на груди у каждого бедняка-итальянца - у крестьян, у пастухов... Я никогда не расстанусь с ним, даже в могиле... Никогда!..

Тут старик замолчал, взглянул на часы, потом перевел глаза на мое горевшее восторгом лицо.

- Как ты счастлив, отец, что был одним из соколов Гарибальди и исполнил свой долг перед родиной!.. Но, не прогневайся, мне хочется задать тебе один вопрос:

что же заставило тебя покинуть воскрешенную кровью твоих ран, такую дорогую сердцу Италию и перебраться в эту чужую страну, к незнакомым людям?

-Эх, дружок, дружок! - вздохнул он, и на его только что горевшие воодушевлением глаза навернулись слезы; я понял, что неосторожно разбередил старую рану. - Я ведь немало времени прожил под родным кровом, видел своими глазами величие Италии, был среди тех, кто провожал в бессмертие священный прах Гарибальди... Уму непостижимо, зачем умирают такие люди... да что поделаешь... Такой дорогой ценой, пролив столько крови, освободилась Италия от внешних врагов, от чужих господ и попала в другой плен: в когти к собственным богачам и чиновникам. Богачи связали, оковали Италию золотой цепью, вцепились прямо в сердце нашего многострадального народа и давят все сильнее. Совсем ведь нищие наши крестьяне и рабочие, ох, какие нищие!.. Моего сына застрелили во время забастовки солдаты правительства, а невестку сгубила чахотка... на фабрике работа каторжная. Не мог я простить этого своим неблагодарным соотечественникам, взял сиротку-внучку и ушел прочь от тех полей, по которым шагал когда-то победителем рядом с тысячами других. Невмоготу стало быть рабом на родине, освобожденной нашей кровью. Мы ведь тоже люди, и у нас есть своя гордость.

Сел на пароход и приехал сюда: куда-то надо же было ехать... И, пока жив, на родину я не вернусь, раз там снова рабство. Гарибальди больше нет, да и у меня силы уж не те, чтобы сражаться с оружием в руках... Об одном мечтаю: хоть после смерти лечь бы в родную землю, чтобы когда Италия и ее измученный, закабаленный народ избавятся от ига богачей, услышать, как когда-то в молодые годы, свободные голоса победившего народа.

Только кто же повезет прах нищего в такую даль...

Э, ничего! Лишь бы Италия стала свободной - я услышу эту весть и отсюда!

Теперь я живу только ради внучки. Дай бог дотянуть, поставить ее на ноги, а там и помирать не страшно. Одно желание и осталось - вырастить ее: что будет с этим ребенком, если меня не станет?.. Но великий дух Гарибальди вечно со мной, он ободряет меня, он утешает меня в этой жизни... А когда пробьет мой час... О! Тогда я буду с Гарибальди - там, на небесах...

Голос старика прервался, он поднял глаза вверх и надолго задержал их на портрете Гарибальди.

Воцарилась благоговейная тишина.

Я не хотел мешать возвышенному порыву его души. В это время вошла внучка, робко поздоровалась и прошла в другую комнату. Я встал, поцеловал заскорузлую, морщинистую руку старика, поклонился и вышел.

Прошли годы. Мне снова довелось побывать в Одессе. Долго разыскивал я старика Джованни, но так и не нашел. С невеселым чувством зашел я на его старую квартиру, и передо мной ожили, словно это было вчера, все его слова, движения, жесты.

Бог весть, где он сейчас... Все так же терпеливо сажает заплатку на заплатку, прижимая к груди стоптанные башмаки, чтобы выполнить свой последний долг перед внучкой? Или беспощадные волны житейского моря, которые так равнодушны ко всему возвышенному и прекрасному, окончательно сокрушили его, и сиротка осталась одна, нищая и беспомощная, среди чужих, равнодушных и корыстных людей, вдали от неблагодарной родины?

На многие и многие страны легла тень от крепостной стены Каракорума, и к Каракоруму обращены глаза и уши этих стран.

На крови многих и многих народов замесил Чингисхан раствор для стен Каракорума, из тысяч и тысяч черепов воздвиг он крепостные башни.

На троне из слоновой кости восседает Чингисхан в своем златовратном чертоге, и седая голова его подобна покрытой вечными снегами, вознесшейся выше туч вершине Тянь-Шаня.

От Великого океана до знойного Индийского моря, от дышащей бурями пустыни Гоби до пронзающих небеса вершин Кавказа простирается подножие чингисханова трона.

Великий монгол полулежит на троне, и взгляд его мрачен, как бездетные пучины Каспия. Он стар. С трудом передвигаются ноги, некогда заставлявшие сотрясаться горы, еле слышен голос, заставлявший прежде содрогаться целые народы, обессилели руки, некогда впрягавшие в одну упряжку льва и тигра.

На коврах у подножия ханского трона застыли, преклонив колони, визирь и придворные; склонив головы, все обратились в слух, они ждут повелении хана.

- Эй, визирь, - молвил хан гаснущим голосом. - Скучно мне... очень скучно. Женщин сюда! Пусть пляшут, пусть поют, пусть плещутся в фонтанах передо мной... Вина несите! Эй, несите сюда вина, огненного, столетнего вина...

В мгновение ока распахнулись эбеновые двери, и с песнями, смехом и волной благоуханий в сераль выплеснулась целая толпа юных газелей - ослепительно-прекрасные девы, которых похитили для чингисханова гарема из перламутровых дворцов Кандагара, из благоуханных цветников Шираза.

В просторном зале скользят они в пляске вокруг хана, украшенные цветами, полуобнаженные, в прозрачной дымке развевающихся одежд.

Прекрасны, как заря, и чисты, словно лилии, их тела, они источают благоухание благовонных масел и всех ароматов Индостана и Аравии.

Бурно-пламенны и томительно-нежны их пляски.

Черные, как ночь, и золотые, как солнечные лучи, волосы рассыпаются по сверкающей белизне плеч, обвиваются по стройным шеям и волнистыми прядями опускаются на снежно-белые груди, как черные и золотые облака на снега Куэнь-Луня.

Подобно райским яблокам трепещут на лунных телах напоенные пьянящим ароматом перси.

Словно тысячеголосые соловьи в кущах роз среди цветиков китайского богдыхана поют сладкозвучные девы, поют о ночах любви и о жгучих лобзаниях, поют и пляшут, вьются, словно легкокрылые мечты, вокруг хана - и обольщают, завлекают его в дарующие забвение объятия любви.

Но слушает Чингисхан - и не слышит, слушает, но не бурлит его кровь.

В смарагдовых и яхонтовых чашах кипит, словно кровь молодого воина, огненное вино. Воспламенится тот, кому прольется на язык хоть единая его капля.

И пьет Чингисхан.

В благовонной розовой воде фарфоровых водоемов плещутся прекрасные пери. Вместе с бегущими вверх и вниз струями фонтанов с журчанием и смехом разлетаются от юных тел прозрачные брызги, подобные алмазам и жемчужинам, но стоит им упасть на лоб Чингисхана - и они застывают, превращаются в льдинки.

Смотрит хан на белоснежные тела гурий, смотрит, но не видит, смотрит, но не волнуется его остывшее сердце.

Певучие звуки лир, флейт и кимвалов плывут вокруг мраморных колонн, поднимаются вверх, стелются по золотому потолку, будто устремляются в заоблачные выси. Но не достигают они ушей хана, не волнуют его окаменевшую душу.

Солнце и море в глазах юных пери, их взгляды мечут стрелы и пламя, огненным ливнем проливаются они на хана, сплетают вокруг него обволакивающую завесу из лобзаний и обольщений, но в стальной щит обратилось сердце хана, и ни одной стреле не пронзить его, никакому огню не согреть его.

В смарагдовых и яхонтовых чашах кипит огненное вино, подобное горячей крови молодого воина, и воспламенится тот, кому падет на язык хоть одна его капля.

Вино это привезено из стран, где солнце подобно пламени. Опьяняется жгучими мечтами тот, кто выпьет хоть одну чашу солнечного напитка.

И пьет хан. Но холод и стужа в его душе, и солнцу не под силу растопить их.

- Пусть придет ко мне газель с гор Гюрджистана, пусть она ласкает меня.

Ступая плавно, подобно легковейному ветерку, цветущая и благоуханная, как весна, прибегает красавица, легкая, как дитя, и покорная, как мечта, и приникает к иссохшим коленям хана.

Хан собирается с силами, протягивает скрюченные руки и обнимает луноликую пери. Бессильно привлекает он ее к себе и с трудом прикасается немощным поцелуем к ее едва распустившейся, подобно гранатам гюрджистанских садов, груди.

И опускает руки великий хан, и колени его трясутся под нежной тяжестью юной красавицы.

- Уберите прочь всех! Всех!.. Надоели, наскучили они мне, - раздраженно повелевает он осипшим голосом.

Помрачнели иссохшие глаза хана: “Кто властвует над женщиной, тот поистине властвует над миром. Вся моя держава не стоит огненного поцелуя молодого пастуха”.

Эта мысль змеей вползла в его голову, ядом напоила его сердце.

И, свесив голову на грудь, хан впал в дремотное забытье.

Всемогущ великий монгол, он властитель половины вселенной, стоит ему приказать - и другая половина мира ляжет к подножию его трона; он может по единой своей прихоти повергнуть в прах меднокаменные ворота Мсыра, может обратить в руины великолепные чертоги Византии, и дым пепелищ поднимется до самого неба. Но нет у него сил, чтобы поцеловать прекрасную пери...

- Визирь, скучно мне...

- Только прикажи, о великий хан, о солнце государей! Ведь все покорно твоей воле, от Великого океана до страны франков.

“Солнце государей...”-каким нелепым и насмешливым показался Чингисхану этот привычный титул! “Угасшее солнце, - поправил он мысленно. - Угасшее солнце... Даже мгновенная искра в силах затмить его”.

- Ты сказал - до страны франков?.. Визирь, я хочу отправиться на охоту к границам страны франков. Приведите коня, сына старинного моего друга по битвам... Соберите всех моих телохранителей, все войско! Хочу отправиться на охоту в бескрайние долины Хорезма и достигнуть, преследуя львов, самых дальних пределов франкской земли, чтобы согрелась моя кровь, чтобы забурлила она... Поскачем же скорее, поскачем во весь опор...

Сказал хан - и было исполнено.

И вот уже на площади перед раззолоченным дворцом зазвучали громовые раскаты военной трубы, и всколыхнулся, как морс, бескрайний город: в мгновение ока высыпали из домов воины и военачальники, облачились в доспехи, вывели из конюшен своих скакунов и помчались на дворцовую площадь.

Подобно крыльям исполинских орлов, колышутся кроваво-алые, затканные золотом стяги, те, что пламенели над головой хана на полях славных битв под солнцем Индии и трепетали под грозными ветрами Турана.

Грызут стальные удила аргамаки военачальников, ржут и бьют копытами о каменные плиты, мечут искры во все стороны. Сверкает в лучах солнца густой лес копий и обнаженных сабель ханского воинства.

Восседая на руках приближенных, появился хан. Оружие его усыпано сверкающими каменьями, ржет и становится на дыбы его скакун, рожденный от того горячего, как пламя, и неукротимого, как буря, коня, который некогда крушил грудью тысячелетние стены Китая и могучими копытами откалывал каменные глыбы с ребер Эльбруса.

Приближенные усаживают хана на коня. Дрожащей рукой берется он за раззолоченную узду, и скакун, почуяв хозяина, радостно вздрагивает и с силой бьет копытами о каменные плиты.

И шатается хан, еле держится он в седле, мелкая дрожь пробегает по телу, и поводья выпадают из рук.

- Снимите меня с коня!.. Не хочу! - приказывает он.

Замолкла воинская труба, и обезлюдела площадь.

Могуществен Чингисхан. Он может повелеть - и в одно мгновение Багдад, град халифов, скроют пенистые волны Тигра или до самого солнечного диска поднимется сыпучее море аравийских песков; по его приказу могут погрести под землей всю страну франков - но он не в силах обуздать своего коня.

Болен, смертельно болен хан.

- Эй, визирь, - с трудом шепчет он, - смерть моя близка... Повелеваю окружить город войсками в полном вооружении... Стерегите все-стены, ворота, башни, чтобы смерть не прокралась во дворец! Стерегите неусыпно со всех сторон - на крыше, у дверей, у окон, чтобы смерть не проскользнула... Устройте засады, и когда придет смерть, - схватите, убейте ее!

Сказал - и было исполнено.

- Визирь, дай мне в руки меч: придет смерть - всажу ей в сердце...

И был исполнен приказ хана.

- Нет сил поднять меч, тяжел он, дай мне кинжал. И был исполнен приказ хана.

- Визирь, не двигается моя рука... Кто это держит меня за руки?

- Никто, о господин мой... Кто же дерзнет коснуться десницы, властвующей над вселенной!

- Визирь, темно, глаза мои не видят... Кто погасил светильники?

- Никто, о господин мой... Кто же осмелится погасить светильники в чертоге властелина вселенной!

- Визирь, нечем дышать... Кто это навалился мне на грудь и не дает дохнуть? Немедля повесить его!

- О господин мой, кто посмел бы приблизиться к тебе... - отвечает визирь.

Зловещая тишина нависла над дворцом. “Это я, смерть, сковала тебе руки, залила тьмой твои глаза, навалилась тебе на грудь!”

-Как ты пробралась сюда?! - вскричал хан, собрав последние силы. Но десница его ослабла, и кинжал выпал из рук.

- Визирь, пришла моя смерть! Как вы пропустили ее?! Измена!.. Подкуп!..

“Я пришла не издалека, - молвила смерть, - я всегда была в тебе и с тобою. Пока ты был молод и полон сил, ты побеждал меня, но я истощила борьбой твои силы. Теперь побежден ты! Скажи же свое последнее слово - и пойдем.

- Визирь, повелеваю отравить все источники, все реки, все моря, все океаны в моем государстве, чтобы все, все умерли вместе со мной...

...Визирь не расслышал последнего приказа своего повелителя: смерть сковала язык Чингисхану.

1907 г.

Буквально сегодня читал его рассказы.. не устаю восхищаться)

Лилит
Еврейская легенда

Когда бог создал небо, землю, всех животных и все растения-то взял лежащую под ногами животных глину и словом своим сотворил из нее человека.

Сотворил, дабы дивился он величественным деяниям господа и прославлял имя божье.

И поселил его в Эдеме.

И новосозданный Адам восхитился чудесами божьими. Обозрел он всех животных, всех птиц, все растения, изумился и восславил имя великого мастера.

И, ощутив себя одиноким, впал в тоску, в великую тоску.

И бог, видя одиночество Адама, сказал сам себе:

"Нужно создать для Адама нежную подругу, дабы человек вкушал отрады рая не в одиночестве".

И поймал устремленное ввысь пламя и из его зыбких, порхающих языков сотворил первую женщину - Лилит.

И, посмотрев на свое создание, восхищенно оказал:

- Добра, ибо прекрасна. И подозвал к себе Адама.

Вложил маленькую руку Лилит в ладонь прачеловека и сказал:

- Адам, вот тебе подруга, прекрасная Лилит. Отражайтесь в глазах друг у друга, сердцами же любите друг друга. Плодитесь и размножайтесь. Адам, следуй за Лилит во все дни жизни твоей, а ты, Лилит, будь покорна Адаму.

Пристально посмотрела Лилит на Адама и почуяла запах глины. И почувствовала она, что взгляд Адама опустился тяжестью земною на плечи ее. И поспешно вырвала она руку из ладони Адама.

Взглянул на Лилит Адам, и разверзлась пред ним некая бездна красоты, и чаровала она, и влекла душу его к ужасной пропасти, к уничтожению.

И смежил он очи, где стоял страх, рожденный восхищением.

И когда вновь разомкнул он очи свои, уста его едва смогли вымолвить:

- Хвала тебе, Господи, ибо создал ты прекраснейшее и совершеннейшее из всех творений своих. Создал ты венец всей чудесной вселенной твоей. Хвала тебе вечная и безграничная!

Лилит вняла словам его и томно склонила голову к плечу, первая довольная улыбка мелькнула на дивном лице ее.

Адам, пробуждаемый неким чувством, дотоле ему неведомым, пожелал вновь взять руку Лилит. Но Лилит ускользнула от Адама, подобно пламени.

И ощутил Адам, что сердце его приковано к светозарным стопам Лилит. И, следя за Лилит, увидел, что она стала на берегу пылающего золотом озера, где плавно плыли лебеди с белоснежным оперением.

С восторгом взирала Лилит на лебедей. Их гибкие, красиво изогнутые шеи зачаровали ее.

Нежным голосам позвала она лебедей. И когда опустилась на колени, чтобы приласкать их, то увидела на водной глади дивный, огненный облик, и когда постигла, что это ее отражение, восхитилась она собою и возгордилась.

Заплела она рассыпанные кудри, дабы косы вились по спине и плечам ее. И, восхищенная, взирала Лилит на образ свой и не могла насытиться.

Голубое небо, солнце и уголок рая отражались в зеркале озера.

И увидела Лилит, что солнце не столь огненно, как пламень очей ее и небо не столь бездонно, как глубина очей ее. В раю она - создание совершеннейшее, рай же и озеро исполнены сиянием лика ее.

Прилетели две яхонтовые бабочки с алмазными крыльями и сели на благоуханные кудри ее. Взглянула на них Лилит и улыбнулась:

- Как было бы прекрасно, если бы всегда оставались они на кудрях моих...

И стала срывать она цветы, что источали благовоние и тысячами красок переливались вокруг нее, и убрала ими свои волосы.

Поодаль стоял Адам, поглощенно следил за подругою и внезапно осмелился приблизиться к ней.

Когда Лилит увидела, что отражение Адама смешалось с ее отраженном, в гневе отпрянула она и яростный пламень очей своих устремила на Адама.

- Лилит, Лилит, прекраснейшая из ангелов, - чуть слышно произнес Адам, - что за цветы нарвала ты?

- Эти? Это чудо-цветы, тебе не понять их прелести, - презрительно оборвала Адама Лилит.

- Нет, душа моя, я знаю в Эдеме такие места, куда не ступала даже стопа самого создатели. Я видел там бесподобные цветы несказанного благоухания, деревья со светящимися листьями, отягченные сладостными плодами... Не хотела бы ты сейчас пойти туда со мною?

Так ласково говорил Адам, что на мгновение Лилит умерила гнев свой:

- Хорошо, Адам, пойдем, но не сегодня; после, после...

- Да, Лилит, нежная моя, пойдем, когда пожелаешь, но скоро опустится ночь; войди в шалаш, я возвел его неподалеку от соловьиных гнезд, он окружен роскошными цветами. Спи там, а я буду стеречь твой сладостный сон.

- Нет, нет, оставь меня одну. Я сегодня очень устала, - и в глубину рощи направила она легкие стопы свои.

-Адам не знал, что ответить. Молча понурив голову, побрел он за нею.

- Прошу тебя, Адам, оставь меня одну...

- Но Лилит, желанная Лилит, когда же мы увидимся и когда...

-Завтра, - как бы повелевая, снова оборвала Адама Лилит и в единое мгновение скрылась среди кустов.

Лилит, сидя у родника, прислушивалась к его хрустальной музыке, и любовалась райским небом. И жгучие гроздья звезд опьяняли сердце ее таинственным желанием.

И Лилит, опьяненная звездами, уснула на цветочном ковре и пробудилась от полного любовной истомы соловьиного пения.

Занялась заря, пронизывая каждый мельчайший комок земли неописуемым волшебством лучей и красок.

Адам же наполнил корзину плодами и цветами, направился к шалашу Лилит и еще издалека окликнул ее.

Ответа не было.

Вновь окликнул он, и вновь ему не ответили.

В нетерпении несколько раз прошагал он взад и вперед вдоль ручья, окидывая испытующим, взором все окрест. И не было видно Лилит.

Пошел он на берег озера, бродил но рощам, вновь вернулся к роднику. Лилит же все не было и не было.

"Что с нею, что с Лилит? - думал Адам. - Наверное зашла она в дальние рощи и заблудилась. Надо искать ее, искать!"

И оставил он корзину у ручья, там, где находился шалаш Лилит, и пошел искать подругу свою.

Целый день бродил Адам и громко призывал Лилит. Но безуспешно.

И настал вечер, и опустилась ночь.

Усталый Адам не смог в темноте отыскать обратного пути и уснул под деревом.

И лишь на рассвете, когда небо и рай были залиты млечно-белым сиянием, смог Адам отыскать тропу свою.

Бежал он, задыхаясь, и, еще не достигнув ручья, позвал издали:

- Доброе утро, Лилит!

- Только не подходи ко мне, я еще не умывалась. И внял Адам голос Лилит и с прежнею глубиною ощутил все муки свои. И гнев закипел в душе его. И захотел он сурово укорить Лилит, но сдержал себя.

- Где ты была вчера весь день? Я столько искал, столько искал тебя, - мягко упрекнул ее Адам.

- Вчера? Вчера я пошла на озеро и не увидела тебя, ты не пришел, - отвечала Лилит. - Потом поиграла с ланями, была в новых, неведомых мне местах. Как восхитительно пели там соловьи. Заслушалась я их пения и осталась там до вечера.

- Но когда же ты ходила на озеро? Я без устали искал тебя. А после обошел чуть ли не весь Эдем. Где же ты была?

- Но я ждала тебя и здесь, и на берегу озера, тебя же ни здесь, ни там не было, - резко ответила Лилит.

На мгновение Адам замолк. Он думал: неужели он не заметил Лилит? Этого не может быть, но...

И, желая примириться с Лилит, дружелюбно сказал:

- Прекрасная Лилит, посмотри, какие изумительные плоды принес я тебе.

- Постой, я еще не причесана.

- Для роскошных кудрей твоих принес я цветы, окропленные рассветною росою.

- Спасибо, есть они и у меня. Подожди еще немного, я скоро приду. И ждал Адам. И Лилит, порхающая подобно языкам пламени, пришла и стала перед Адамом, едва касаясь стопами земли.

- О, это те же великолепные плоды, что я нашла возле шалаша!

- Я принес их из тех чудесных мест, куда хочу повести тебя. Сейчас мы пойдем туда, не правда ли, душа моя?
-Пойдем, еще есть время, - сказала Лилит и села за трапезу.

Адам сел по левую руку Лилит.

- Ах, Лилит, - с горечью промолвил он, - и впрямь ты немилосердна. Извело меня одиночество.

И с тоскою обнял он Лилит, и, пылая всей душою, прижал ее к истомленной груди своей.

Лилит вырвалась из объятий Адама и, став поодаль, молвила плачущим голосом:

- Ты очень труб, Адам.

И обиженно повернулась к Адаму спиною.

И была спина ее златопламеннее пышнотканного пурпура зари, которым украшен был рай.

Взглянул Адам, и обмерла душа его. Нежно взял он руку Лилит и сказал:

- Лилит, жизнь моя, прости меня, Лилит, душа души моей, не смотри на меня столь молчаливо и грустно, говори со мной, улыбайся. Ах, как бы я хотел иметь тысячу ушей, дабы тысячу раз слышать твой сладостный голос и не ведать насыщения.

Лилит села. Воцарилось тягостное молчание.

-Адам, - прервала; молчание Лилит, - давно ли бог сотворил тебя?

- Давно, моя нежная.

- Что же ты делал в раю?

- Блуждал один - одинешенек да искал себе друга среди бессловесных животных.

- Неужто же ты не нашел себе подобного? - опросила она, окидывая Адама лукавым взором.

- Нет, Лилит. Потому господь и создал тебя для меня.

- Создал меня для тебя? Ха, ха, ха! - громко и весело рассмеялась Лилит.

Обидно стало Адаму. Вновь воцарилось горькое молчание.

-Да, да, - сокрушенно заговорил Адам, - бог создал тебя, дабы не был я один, дабы друзьями были мы... Жизнь моя иссякает из-за тебя, а ты?.. Ты не знаешь, что без тебя рай для меня невыносим и жизнь - сплошное мучение... Не по душе это господу, и когда он о том поведает, то весьма прогневается.

И дрогнул голос его, и зазвенели слезы в голосе его. Лилит взглянула на скорбное лицо Адама и залилась звонким смехом. Но лишь на мгновение. Затем взор ее смягчился: имя божье смирило ее.

- Но, Адам, почему ты так говоришь, почему ты плачешь? Ведь я всегда была добра к тебе.

И струящими пламя перстами пригладила она всклокоченную бороду Адама.

И сердце Адама исполнилось бесконечным умилением. Готов он был пасть к стопам Лилит и молить о прощении.

- Милый Адам, - ласково обратилась к нему Лилит, - поймай для меня этот летящий цветок.

- Это бабочка, а не цветок.

- Все равно поймай.

Адам побежал за бабочкой и не смог настичь ее.

- Хочешь, я сразу поймаю ее? - сказала Лилит и, порхнув в воздухе, в единый миг поймала бабочку.

- Видишь, Адам? Но до чего ты медлителен!

- Я не могу прыгать в воздухе, как ты, - обиженно оправдывался Адам. - Но я умею очень быстро бегать.

- И этого не умеешь, - возразила Лилит.

- Умею, - настаивал Адам.

- Не хвались понапрасну.

Адам настаивал на своем.

- Хорошо - сказала Лилит. - Лови меня, если поймаешь, подарю тебе плод, в Эдеме наисладчайший.

- Что же это за плод, тебе ведомый, а мне - нет, хотя все плоды рая успел я испробовать? - удивленно спросил Адам. - Как он называется?

- Поцелуй.

-Поцелуй? - повторил Адам в недоумении.

- Да, поцелуй. Когда одни уста приникают к другим. Не знаешь?

Адам размышлял: откуда это ведомо Лилит, как и когда она о том узнала? И посмотрел на Лилит с сомнением. А Лилит безмолвно смотрела в глаза Адаму, и взор ее, подобный языку пламени, пылающими лучами пронзил зеницы Адама и зажег душу Адама багряным огнем.

И покорно согласился Адам.

Резво и легко бежала Лилит, Адам же - стремительно, но задыхаясь.

То скрывалась в кустах Лилит, то откуда-то вылетала, то на мгновение останавливалась и говорила со звонким смехом: "Иди, лови, я жду!" И ждала, сложив алые уста в цветок лобзания.

Адам остановился, теряя рассудок.

-Адам, из чего тебя создал господь? - спросила Лилит, подходя к нему.

- Из земли, но по образу и подобию своему.

-Из земли? Из земли?.. Ха, ха, ха! - насмехалась Лилит. - Вот почему ты такой тяжелый, неповоротливый и грубый.

Адам распалился, разгневался и. собрав все силы, бросился к Лилит и чуть было не поймал ее и не сжал в объятиях, но пальцы его коснулись лишь кудрей Лилит. А Лилит в единый миг жаворонком метнулась ввысь и умчалась в чащи, весело захохотала и крикнула звонким голосом:

- Адам, приходи завтра, пойдем гулять по раю. И долгое время побежденный и пристыженный Адам стоял, как вкопанный, и, не мигая, смотрел широко раскрытыми глазами на чащи, скрывающие Лилит.




продолжение следует....

И снова пришел на заре Адам к роднику. Долго ждал он, пока, разубранная цветами, во всеоружии всех чар своих, не явилась Лилит.

- Что ж, пойдем в хваленные тобою места, - небрежно бросила она.

- О, бесподобная Лилит, хвала - это звук пустой. Ты должна своими глазами увидеть эти изумительные сады, ручьи, озерца, дабы постичь беспредельную роскошь райскую.

И Адам показал тропку, по которой следовало идти.

- Нет, пойдем так, - сказала Лилит, указывая в обратную сторону.

- Прости, любимая, но дорога - здесь, - мягко возразил Адам.

- Пойдем так, - повторила Лилит.

- Бесценная Лилит, эта дорога не столь хороша. Я знаю все тропинки, и та, что я показал - самая красивая. Прости, если я скажу, что ты этого не знаешь.

- Нет, - сердито сказала Лилит. - В конце концов, я так хочу, и разве этого не достаточно? А не то я пойду одна.

И направилась выбранной ею тропой.

Адам покорно последовал за нею. И через мгновение осмелился вымолвить:

- Дивная Лилит, умоляю, теперь пойдем по тропе, предложенной мною.

- Хорошо, - уступила Лилит, - будь по-твоему. И так все выходит по-твоему.

Сады по краям дороги были разубраны цветами, источавшими тысячу благоуханий, цветами тысячи тысяч видов. Стаи бабочек, подобных сновидениям, парили вокруг Лилит среди маков и трав. В рощах бананы и ананасы опоясали озера, где сверкающие рыбы резвились среди кувшинок и лотосов.

В густолиственной сени серебряные и горящие всеми переливами радуги павлины разгуливали с изумрудными пурпурными птицами. Райские и певчие птицы перепархивали с луга на луг.

На полянах, в воздухе, исполненном благоухания, там и сям летали подобные грезам птицы многоцветного пера и покоряющим душу пением на тысячу ладов изливали страсти свои.

Со златокорых деревьев свисали разымчивые плоды чарующих красок и очертаний.

Лилит срывала те плоды, что приглянулись ей, и наслаждалась ими. Лилит пленили райские места, не мигая, смотрела она вокруг, отходила назад и вновь смотрела.

- Душа моя, - сказал Адам, - здесь мой шалаш.

Но Лилит оставалась безучастна, не слушала она Адама и шла зачарованная, отрешенная от всего сущего.

Она скорее порхала подобно птицам, нежели шагала. Светозарные стопы ее не касались земли.

А Адам следовал за нею тяжелой и твердой поступью, не отрывая взора от ее кудрей, лучезарных, извивающихся, подобно языкам пламени.

Могучая, необорная волна чувства побуждала Адама простереться под стопами Лилит, и Адам, убыстряя шаги свои, подошел к Лилит, со страхом взял ее за локоть и, душевно обессиленный, молвил:

- Дивная подруга моя, взгляни вдаль - сколь величественен этот вид!

А вдали устремленные к небу горы с отливающими серебром снежными вершинами были погружены в голубую тишину. Бурля, неслись с высоких скал пенные воды и страшным грохотом переполняли пещеры, где отдыхали бархатные серны.

У горных подножий, вдалеке, шелком стлалось море, и его золотистые волны со светлым оперением легко набегали одна на другую и мчались к дальним, сверкающим изумрудами островам. Там расточали благоухание пестрые цветы и высокие пальмы качались под ласковым ветерком.

- Видишь, душа моя, как все прекрасно! Или я не говорил тебе? - прошептал Адам и нежно обнял Лилит.

- Неплохо, но моя тропа тоже хороша, - сказала Лилит, вырвалась из объятий Адама, прыгнула и стала на берегу ручья, который с веселым смехом катил разноцветные камешки.

- О, до чего хороши эти мелкие камешки, какие красивые у них цвета - смотри, вот алый, вот голубой, зеленый, золотистый... Адам, дай мне несколько камешков!

- Это еще что, Лилит... Я знаю и не такие - те сверкают, как солнце, прозрачны, как вода, тверды и очень красивы.

- Вот как... А где они, милый Адам, где они?

- Они далеко, в глубоких, бездонных ущельях, в расселинах скал, за дальними далями.

- Когда же ты принесешь их? Скажи, Адам, - и Лилит ласково положила руку на руку Адама.

- Если желаешь, милая, я пойду сегодня, а завтра принесу, - сказал Адам, радостно думая, что наконец-то сумел обрадовать Лилит.

- Иди, Адам, иди сейчас же, иди. Какой ты хороший, мой Адам, - и тыльной стороной ладони мягко провела она по лбу Адама.

Адам с бьющимся сердцем нежно взял прекрасную, как лилия, руку Лилит и прижал к губам. Сладость поцелуя пронизала сердце Адама до самого дна.

Затем он метнул на Лилит тоскующий взгляд. В глазах ее таились сладостные обещания, взглядом пожелала она Адаму доброго пути, и он стремительно пустился в дорогу.

И Лилит, чуть отдохнув, направилась к шалашу.

И внезапно встретился ей змий с высоко поднятой головою.

Лилит посмотрела в глаза змия, змий - в глаза Лилит. И оба замерли: оба были пленены друг другом.

Как влекло Лилит гибкое тело змия - гладкое, стремительное! Ей померещилось, будто оно проникло в ее тело.

Долго-долго смотрела Лилит, и змий, испугавшись молнии взора ее, прошипел и в единый миг скрылся в груде камней.

Между тем Адам, задыхаясь, бежал, желая скорее достичь ущелья прекрасных каменьев... Достигнув его, он с рвением стал собирать их.

Без устали, без уныния взбирался он на скалы и в их расселинах вырывал каменья зубами. Изранил он руки и ноги, но безропотно сносил боль, предвкушая восторг чаровницы Лилит.

И дивился тому, что с первого мига, когда он увидел Лилит, сердце его исполнилось неким сладостным и сладострастным чувством, и рай с того дня стал для него в тысячу крат прекраснее, и каждая прожитая минута обретала смысл и прелесть неизреченную...
И сложил Адам горящие страстью уста, дабы поцеловать уста Лилит, но она ладонью своею прикрыла уста Адама и, с силой оттолкнув его, одним прыжком вспрянула на ноги.

Адам обмер и пал наземь.

- Мне хочется спать, - сказала Лилит. - Жду тебя завтра на берегу озера.

Вспорхнула подобно птице и скрылась в ночной темноте.

Затуманенным взором смотрел Адам вслед удаляющейся, искрящейся, сверкающей Лилит.


Утром Адам открыл глаза, увидел себя на земле - и не было рядом Лилит. Почудилось ему, что он еще дремлет. Вновь смежил он глаза - и не было рядом Лилит.

И внезапно вспомнил он последние слова Лилит. Быстрыми шагами поспешил он на берег озера, и, пристально смотря на все тропинки рая, стал ждать.

Сердце его колотилось от каждого шага лани, от каждого дуновения нежного ветерка, шелестящего в ветвях, тревожилось сердце его. Так в нетерпении прождал он до заката - и Лилит не пришла.

Отчаялся Адам и простерся на траве, смежив очи и мечтая о Лилит.

И стал ему внятен некий тихий голос в прибрежных тростниках; и подумал он, что томится там чье-то сердце.

Поспешно встал он, срезал тростник, проделал в нем лады и затирал.

Не звуки, а само горящее любовью сердце Адама капля за каплею стекало из горла тростника, став слезами и желанием, желанием и ропотом.

И пел он:


Лилит, Лилит, ты судьба моя!

Что без тебя бессмертие?

Ты - сладострастия рай, Лилит,

Ты - единственный рай чудес и волшебств,

Ты - мечта, восторг и чары, Лилит,

Ты - несказанная тайна, Лилит,

Источник солнечный ты, Лилит,

Источник всех соблазнов земных,

Дарующих жизнь и страдания,

Непобедимая женщина

Лилит, Лилит. вечная Лилит...



Ночь напролет бродил без сна Адам и пел о мучительной тоске своей, сжигающей сердце его. И на другой день вновь не явилась Лилит. Весь день бродил и стенал Адам. Горел он и жаждал, и ни единый студеный райский родник не в силах был остудить сердце его.

И решил Адам, что при встрече с Лилит бросит он ей тяжкие слова упрека, все ей прямо выскажет и даже пригрозит именем господа. Столь измучена была душа Адама, столь сильно измучена.

На закате же из гущи зарослей внезапно явилась Лилит во всеоружии чар своих, и пышно были украшены все прелести тела ее.

Как безумный, метнулся Адам к Лилит, в единый миг забыв весь гнев и все решения свои.

- И увидел он, что оживлена и резва Лилит и бежит она за извивающимся, черноблещущим змием, не отрывая от него взора.

Устремился за нею Адам и закричал, что было мочи:

- Остановись, Лилит, куда ты, остановись!

- А тебе что за дело, куда я иду? Что ты меня преследуешь? - гневно отвечала Лилит.

- Как это - что за дело? Ведь сам господь повелел мне следовать за тобою, а тебе - быть покорной мне, неправда ли?

- Мне - быть покорной тебе? Да кто ты, кто? Сгинь с глаз моих, ком ничтожной земли! - презрительно воскликнула Лилит, взметнулась в воздухе подобно пламени и исчезла.



Потерял терпение Адам и направился к богу - жаловаться.

- Господь мой, что за подругу даровал ты мне? - молвил Адам, сдерживая гнев - Ни разу не повиновалась она приказу твоему, не подчинилась мне. Соблазняет она меня, распаляет и, оставив неутоленным, скрывается. Сгораю я, когда я вдали от нее, сгораю и рядом с нею. Злой огонь она, язык огня палящего, мучаюсь я, истаиваю...

И бог успокоил Адама и проводил его. И призвал к себе Лилит. Но Лилит не явилась на зов господа. Прогневался бог и послал ангелов Сеноя и Сансеноя, дабы разыскали они непокорную Лилит и привели ее к престолу его.

И привели к нему Лилит. И, потупив взор свой, стала она пред господом. И творец пригрозил ей, молвив:

- Создал я Адама из земли и тебя - из огня, дабы вы дополняли друг друга. Должна ты любить его и тем паче быть покорна ему, супругу твоему, ибо для него создал я тебя. Когда же не покоришься ему, знай, что сурова будет кара моя. А теперь отправляйся к Адаму. Таково желание мое...


продолжение следует....

На берегу ручья, под ивой, опустив чело на ладонь, грустно сидела Лилит. Нежно печален был лик ее, бледный, словно жемчуг. И увял венок из райских роз в кудрях ее...

Адам ждал ее возвращения. Подошел он и сел рядом с нею, взял со страхом холодную руку ее и, сама нежность, еле слышно прошептал:

- Лилит, душа души моей, отчего ты грустна, отчего ты так грустна? Отчего не улыбнешься ты, моя нежно-прекрасная? Ах, сверкающая подобно солнцу Лилит, отчего ты безмолвствуешь? Или не ведаешь ты, что живу я только любовью твоею? Сожми сердце мое - и выжмешь из него лишь любовь мою к тебе, лишь любовь мою к тебе и ничего более. Любовь моя к тебе объемлет всю вселенную, всю вселенную...

И с беспредельным вожделением поцеловал он края кудрей Лилит и провел златоогненными кудрями ее по очам своим.

Но безмолвна и безучастна была Лилит, и взор недвижных очей ее был устремлен вдаль.

- Лилит, нежная моя, пойдем в шалаш мой, там приготовил я тебе трапезу из плодов наилучших. Нектар я взял у цветов и мед сладчайший - у пчел. Розами убрал я опочивальню твою. Отойдешь ты ко сну с самыми счастливыми грезами, и до рассвета я буду тебя стеречь у ног твоих. До рассвета буду я играть на свирели, дабы прилетели к нам нежные соловьи и канарейки, бабочки и райские птицы и будут петь и плясать и увеселять они тебя.

Но безмолвна и безучастна была Лилит.

Обнял ее тонкий стан Адам, поднял ее на руки и отнес в шалаш.

Утомлена была Лилит от волнений сердца. Устрашил ее недовольный взор господа. И безропотно возлегла Лилит на цветочном ложе.

Положил Адам голову ее на колени свои и восторженно, зачарованно взирал да хрустальную наготу Лилит, простертой на листьях пылающих пурпуром роз.

Смежила очи Лилит, и кротка была она и покорна подобно газелям, которых страшит и шелест цветов. И была она бледна подобно жемчугу. Ласкал Адам тело Лилит и шептал себе:

- Безумию, безумно люблю тело твое, ибо дивно сотворено тело твое. Светло тело твое, светлее, нежели блеск молнии во тьме ночей. Сосуд всех совершенных даров - тело твое, сад несравненный - тело твое, сад всех содроганий и желаний огненных. Благоуханнее тело твое, нежели мускус косуль эдемских, благоуханнее жасмина и лаванды, нарцисса и гиацинта, всех сладостных благовоний их, тропы райские в мечты погружающих. Благоуханнее перси твои, нежели нарциссы, росою небесною покрытые, нежели бальзам и ладан, что стекают с дерев Эдема, окропляя шаги господа.

И огненными устами лобзал Адам тело Лилит и вдыхал благоуханную свежесть его, и свежее было оно росы на кустах и травы в первые дни творения.

И огнепламенными перстами лобзал Адам перси Лилит и, душу свою изливая, говорил:

- Безумно, безумно люблю перси твои, Лилит, о ты, что совершеннее ангелов. Перси твои - два светозарных снопа нежноуханной гвоздики, двумя девственными розами увенчанные, два снопа, в безумие приводящих, с ума сводящих, и опьяняют они душу мою и разлучают с телом душу мою...

И поцеловал Адам перси Лилит и трепетными устами поцеловал печати персей ее.

Смежила очи Лилит, безучастна была она и не внимала Адаму.

- Лилит, Лилит, божественная Лилит, позволь мне поцеловать уста твои. В едином лишь бездонном лобзании уст твоих - наслаждение, раю всему равное, постижение вселенной и вечности - в едином бесценном, несравненном, неизреченном лобзании...

И забыл сам себя Адам, и ничего более не существовало для него. И были только уста Лилит, что лобызал Адам без насыщения и прекращения; впивая всю сладость Лилит, всю сущность ее, не насыщался Адам - и истаяла душа Адама, расточаясь в беспредельности лобзаний...

И внезапно изогнулась Лилит, освободилась от изнурительных, безумных, страстных до крови поцелуев Адама, метнулась прочь из шалаша и скрылась в лабиринтах ночного рая.

Адам лишился чувств и так пролежал до рассвета.

Когда же пришел он в себя, то вспомнил, что скрылась Лилит во тьме ночной.

И с разбитым сердцем воспрянул Адам.

Попытался он вновь разыскать Лилит, еще раз умолить ее, дабы не покидала она его.

Жалостливо, моляще выкликал он сладостное для него имя Лилит и слышал лишь гулкие отзвуки голоса своего.

Повсюду искал он ее: на берегах озер и у родников, в садах и пещерах. И нигде, нигде не отыскал следов Лилит.

Долго, долго блуждал он по тропам, где ступала Лилит, с тоскою целуя землю и травы, которых касались стопы Лилит.

Долго, долго просиживал он в тех местах, где обитала Лилит, и смежал очи, дабы увидеть Лилит.

И в видениях его Лилит представала ему желанной, еще более желанной, недоступно желанной.

И от видений этих с болью в сердце пробуждался Адам и, как безумный, метался, метался...

И достиг он границы рая, по другую же сторону ее простиралась земля, пустынная.
Очень устал Адам. Присел отдохнуть.

И, обхватив руками голову, скорбел он о мучительной доле своей и растравлял себя воспоминаниями о незабвенных и недоступных прелестях Лилит - и вдруг, точно во сне, услышал он радостный, светлый смех, подобный зову весны, и от этого смеха пуще забилось сердце его.

С упованием устремил он взор туда, откуда доносился смех... И увидел нечто страшное, то, что подобно черной молнии, затемняя и прожигая, до самого дна пронзило душу его.

Со стороны тернистой и мрачной земли, над стеною рая увидел он лик сатаны, черно-блестящие очи его, злые, коварные.

И увидел Лилит: повисла она у сатаны на шее, и кудри ее убраны были цветами, источающими любострастное благоухание.

И с беспредельным желанием лобзала Лилит уста сатаны. И оба смеялись, довольные и счастливые.

Адам обезумел от ревности и возопил во гневе:

- Ты ли это, Лилит, Лилит, Лилит?..

И услышал он страшный, победный хохот сатаны, что подобно грому прогрохотал над головой его.

И увидел, как сатана обнял Лилит и скрылся с нею среди просторов земли.

И ослепли очи Адама, ничего не увидели больше они...



Обезумел Адам, бродил, не зная покоя, по уединенным уголкам Эдема. Опустел для него Эдем, и пение птиц тяготило его.

- Лилит, Лилит, ах, Лилит, - воззывал он, стеная и плача, и плач его колыхал и опалял листву.

Каждою ночью в ужасных снах представала ему коварная Лилит в объятиях сатаны.

И душа Адама лишилась надежды и, проклиная бога и бессмертие, возжелал он себе кончины.

И внял господь стананиям Адама и, преисполнясь к нему жалостью, размышлял о том, что невозможен союз устремленного ввысь огня со льнующей в земле перстью.

И погрузил он Адама в сон и из ребра его создал ему новую подругу - Еву - чтоб по происхождению своему была бы Адаму покорна, могла бы любить только его и умела бы утешать его.

И отверз очи свои Адам и увидел рядом с собою новую подругу, не столь совершенную и огненно-прекрасную, как Лилит, но тоже прекрасную - и прекрасную по-человечески, наделенную душой человеческой.

И подошла Ева к Адаму и положила голову ему на плечо и нежно ему улыбнулась, устремляя преданный взор в ответ на грустный, мечтательный взор Адама.

Но Адам, сидя рядом с Евой и внемля шелесту розовых кустов, слышал в нем дыхание Лилит. В благоухании роз являлось ему благоухание Лилит, в песнях соловьев - голос Лилит.

Когда добрая Ева ласкалась к Адаму и черными кудрями своими закрывала ему лицо, то видел Адам лишь златоогненные кудри Лилит, закрывавшие весь небосвод.

Когда налетала буря, то видел он Лилит, стремительно идущую к нему, и когда молния раскалывала небо - то была огненная любовь Лилит, и раскалывала она душу Адама.

Когда смежал он очи свои, представал ему бесконечно прекрасный образ Лилит: когда взирал он на звезды - в звездах видел он очи Лилит, в бездонном же солнце - всю Лилит...

"Ева" звучало на устах его, но душа отзывалась: "Лилит".

И когда он тщился забыть о Лилит и обнимал верную Еву, прижимал ее к груди и целовал - в те же миги в объятиях своих он видел Лилит, целовал Лилит, ощущал Лилит, только Лилит...

И жил Адам, ожидая и вожделея только Лилит, и умер Адам, стеная и мечтая лишь о Лилит.


Венеция, 1921г.

Մայրիկիս

Հայրենիքես հեռացել եմ,
Խեղճ պանդուխտ եմ, տուն չունիմ,
Ազիզ մորես բաժանվել եմ,
Տխուր-տրտում, քուն չունիմ:

Սարեն կուգաք, նխշուն հավքե՛ր,
Ա՜խ, իմ մորս տեսել չե՞ք,
Ծովեն կուգաք, մարմանդ հովե՜ր,
Ախր բարև բերել չե՞ք:

Հավք ու հովեր եկան կշտիս,
Անձեն դիպան ու անցան.
Պապակ-սրտիս, փափագ-սրտիս
Անխոս դիպան ու անցա՜ն:

Ա՜խ, քո տեսքին, անուշ լեզվին
Կարոտցել եմ, մայրի՛կ ջան.
Երնե՜կ, երնե՜կ, երազ լինիմ,
Թռնիմ մոտդ, մայրի՛կ ջան:

Երբ քունդ գա, լուռ գիշերով
Հոգիդ գրկեմ, համբույր տամ.
Սրտիդ կպնիմ, վառ կարոտով,
Լա՛մ ու խնդա՛մ, մայրի՛կ ջան...


Моей матери

От родимой страны удалился
Я, изгнанник, без крова и сна,
С милой матерью я разлучился,
Бедный странник, лишился я сна.

С гор вы, пестрые птицы, летите,
Не пришлось ли вам мать повстречать?
Ветерки, вы с морей шелестите,
Не послала ль привета мне мать?

Ветерки пролетели бесшумно,
Птицы мимо промчались на юг.
Мимо сердца с тоскою безумной -
Улетели бесшумно на юг.

По лицу, да по ласковой речи
Стосковался я, мать моя, джан,
Был бы сном я - далече, далече
Полетел бы к тебе, моя джан.

Ночью душу твою целовал бы,
Обнимал бы как сонный туман,
К сердцу в жгучей тоске припадал бы,
И смеялся и плакал бы, джан!


Перевод: А. Блок