ВИЛЬЯМ САРОЯН
[ 31.08.1908, Фресно, Калифорния - 1981]

Американский писатель. Родился в семье армянских эмигрантов. С 1960 проживал в Европе. Первая книга - сборник рассказов «Отважный молодой человек на летающей трапеции» (1934), за ней последовали «Вдох и выдох» (1936), «Маленькие дети» (1937), «Беда с тиграми» (1938), «Меня зовут Арам» (1940; о значении национальной памяти в формировании личности), «Рок Ваграм» (1951), «Весь свет и сами небеса» (1956) и др. С конца 30-х гг. на сцене идут его пьесы: «В горах моё сердце» (1939), «Лучшие годы вашей жизни» («Путь вашей жизни») (1939, Пулицеровская премия), «Пещерные люди» (1939), «Проходи, старик» (1944) и др. Автор романов «Человеческая комедия» (1943, рус. пер. 1958), «Приключения Весли Джексона» (1946, рус. пер. 1959); произведений, рисующих семейные, психологические конфликты в интеллигентской среде: «Мама, я тебя люблю» (1956, рус. пер. 1970), «Папа, ты сошел с ума» (1957, рус. пер. 1964), «Мальчики и девочки» (1963). С 60-х гг. работал главным образом в жанрах автобиографических очерков, эссе, воспоминаний, публицистики («Велосипедист из Беверли-Хиллз», 1952; «Не умирать», 1963; «Дни жизни и смерти и бегства на луну», 1970; «Места, где я отбывал срок», 1972, и др.). Сароян изображает жизнь простых американцев, прежде всего армянской бедноты, среди которой прошли его детство и юность. Творчество Сарояна демократично, проникнуто добротой, граничащей с сентиментальностью, ему присущи эксцентричный юмор, сочность бытовых зарисовок, яркая фантазия. Книга об Армении «Случайные встречи» (1978).

«Жизнь неисчерпаема, а для писателя самой неисчерпаемой формой является рассказ», — так утверждает Уильям Сароян, американский писатель, имя которого вот уже несколько десятилетий по праву стоит в ряду широко известных имен, представляющих в литературе XX века вечно живое, вечно обновляющееся искусство рассказа. Те, кто уже знакомы с творчеством Сарояна, и те, кого познакомит с ним эта книга, наверняка согласятся, что возможностей рассказа и в самом деле не исчерпать, если только распоряжается ими художник, наблюдательный, чуткий к жизни и к человеку, искренний и правдивый, одаренный щедрым талантом, непринужденно и искусно владеющий тайнами заразительно-живого повествования.

В августе 1978 года Сарояну исполнилось семьдесят лет. Этот год был вдвойне знаменателен для писателя. Он подытожил и сорокапятилетие его жизни в литературе, начало которой может быть отмечено публикацией в 1933 году рассказа «Ученик парикмахера» в издававшейся американскими армянами газете «Hairenik» («Родина») и появлением в свет вскоре после этого, в 1934 г., первого сборника рассказов — «Отважный юноша на летящей трапеции», — принесшего писателю широкую славу. За прошедшие десятилетия из-под пера Сарояна вышло множество произведений самых различных литературных жанров. Он снискал заслуженное признание как автор романов и повестей, из которых советскому читателю хорошо знакомы повесть «Человеческая комедия» и роман «Приключения Весли Джексона». Он сказал свое значительное, оригинальное слово и как драматург, чьи пьесы воистину становились яркими событиями в жизни театра, неизменно привлекая к себе и благородством мотивов, и неповторимо сарояновской поэтической новизной и свободой. Такие создания Сарояна-драматурга, как «В горах мое сердце», «Эй, кто-нибудь!», «Пещерные люди» и, конечно же, пьеса «Путь нашей жизни», удостоенная в 1940 году двух высших литературных наград США (премии Пулитцера и премии нью-йоркских критиков), утвердились и останутся в американской драматургической классике. Поздний Сароян пишет ряд интересных книг в форме воспоминаний и этюдов, писем и дневников, которые в целом слагаются в лирико-автобиографическую прозу, насыщенную фактами, событиями, содержанием собственной жизни писателя, его наблюдениями, настроениями, раздумьями. Эти книги, обладающие общей притягательностью всего действительного и личного, всего исповедального в литературе, ценны особо, ибо, как заметил Анатоль Франс по поводу знаменитого «Дневника» Гонкуров, «в призваниях людей одаренных есть совсем особая прелесть».

Самобытный искрящийся талант Caрояна проявился многообразно, и все же можно сказать, что среди всего им созданного с наибольшей яркостью выступает созданное в «неисчерпаемой форме» рассказа. Рассказ, новелла — коронный жанр Сарояна. Свой путь в литературе Сароян начал именно как рассказчик, всегда оставался верен этому жанру, именно в нем сказал свое лучшее слово, проявил себя превосходным, неистощимым мастером.

Рассказы Уильяма Сарояна исчисляются сотнями. Большинство их объединено в сборники, девять из которых выходили в свет один за другим с 1934 по 1940 год, а три позднее — в 1944, 1949 и 1956 годах. В самостоятельные, завершенные по своей композиции рассказы и миниатюры выделяются и многие куски, главы поздних, лирико-автобиографических книг писателя. Таким образом, настоящее издание — это «избранное», в котором, однако, перед читателем достаточно полно может раскрыться мир сарояновского рассказа, его эмоциональная и нравственная атмосфера, его особенные черты, краски и интонации.

Сароян — писатель, рассказывающий о том, что ему самому привелось узнать, увидеть и пережить. Свежесть, привлекательность многих ранних его рассказов, прозвучавших очень современно и встреченных единодушным признанием, состояла именно в том, что это были противопоставленные литературным «изыскам» и «мудрствованию» бесхитростные, искренние и задушевные записи о себе, о внешних и внутренних событиях своей жизни, о соприкосновениях и пересечениях ее с другими жизнями, о своих наблюдениях, впечатлениях, размышлениях. Американский критик Бартон Раско писал о первой сарояновской книге: «Перед нами не сборник рассказов в обычном смысле, а скорее по-юношески непосредственный дневник молодого человека, в оригинальном, свежем почерке которого светится истинное дарование. Но одновременно это и своеобразный эксперимент в прозе, предпринятый человеком ищущим, умным, поставившим себе вполне четкую задачу — создать на бумаге живой и неотразимый эффект эмоции, питаемый или тем, что он чувствует и переживает сам, или тем, что вообще могут чувствовать люди... Что отличает Сарояна как писателя? Он кипуч, стремителен и умен, он любит себя и откровенно интроспективен, он печален, нежен и человечен, он притворяется наивным, но отнюдь не наивен... Он ненавидит жестокость в любой ее форме, он чтит человеческую гордость и достоинство».
С годами художественный кругозор писателя расширялся, оттачивалось и зрело его мастерство рассказчика, умеющего с неотразимой естественностью и эмоциональностью зарисовывать окружающую его жизнь и людей, но неизменной осталась заявленная молодым Сарояном программа — «понять и показать человека как брата», говорить с людьми и о людях на «всеобщем языке — на, языке человеческого сердца, который вечен и одинаков для всех на свете».

Неизменным остался и исходный творческий принцип писателя — ничего не выдумывать, не сочинять, писать на основе того, что вошло в твой опыт и в твое сердце, писать просто и вольно, не по образцам, а по-своему.

Сароян — рассказчик с очень самостоятельным почерком, естественным, непринужденным, неподдельно-демократичным и вместе с тем подлинно артистичным, мастерским, богатым художественной выразительностью. В рассказах Сарояна царят лиризм и юмор. Это две — зачастую органически сливающиеся — излюбленные интонации писателя. Есть у него и свои излюбленные темы, мотивы. Он рассказывает о человеческой обездоленности, неблагополучии, одиночестве в мире современной цивилизации, в обществе с буржуазным укладом жизни, где человеческая личность поставлена в жестокие условия, не отвечающие коренным ее потребностям и устремлениям. Он развивает тему отрицания и осмеяния грубого практицизма, торгашества и делячества, обличения эгоизма и душевной черствости и тему утверждения «азов» человечности. Он любит тему умудряющего, облагораживающего страдания и тему радостного, благодарно-приемлющего переживания жизни во всех ее оттенках, во всех проявлениях. Он пишет о контакте человеческих душ, их добрых встречах в этом недобром мире, о солидарности и взаимоподдержке людей. Он остроумно смеется над самоуверенностью и бездумностью, над культом «доллара», над психологией «бизнеса», над властью условностей, над пошлостью, над сковывающей респектабельностью. Он воспевает красоту естественно-человеческого порыва, жеста, душевной отзывчивости и доброго поступка. Он видит мрачные стороны жизни — «злоба и скупость, ненависть и страх, порочность и гниль», — но никогда не впадает в пессимизм и уныние и в своем творчестве ориентирует человека на доброту и щедрость, на любовь и мужество, на нравственную цельность и здоровье. Он ищет вокруг себя и находит и поэтизирует «мельчайшие крупицы человечности», напоминает нам о «безграничной радости жизни» и дает ее почувствовать в самом простом и привычном.

В сарояновском голосе звучит и печаль, и горечь, и смех, и шутка, звучит в удивительно естественной и трогающей слиянности и разочарованность, и очарованность жизнью, звучат этические уроки, звучит и авторское понимание и значительности и наивности, и силы и бессилия этих уроков. И как свидетельство этого понимания то явно, то тайно сквозит в рассказах Сарояна, порой насыщенных элементами проповедничества и патетики, ирония, усмешка самого писателя, который отнюдь не так наивен, как это может показаться на первый, поверхностный взгляд.

Наивен в сарояновеких рассказах не автор, наивны ситуации, наивны персонажи. Наивность — широко и умело используемый писателем прием, дающий ему возможность остранения привычных понятий и явлений, возможность как бы первичного открытия и оценки вещей, прием, вокруг которого Организуется поэтика Сарояна-рассказчика. В продолжение твеновской традиции носителями этой наивности, выразителями непосредственного отношения к вещам художественно закономерно и оправданно становятся в рассказах Сарояна чаще всего дети и подростки. Сароян с особенной любовью погружается в мир детства как состояния, противостоящего упадку и разложению, состояния еще не утраченной естественности чувств и порывов, живости воображения и сердца. Как художник он испытывает особенное доверие к чистому взгляду ребенка на мир, к неподдельным чувствам, волнующим детскую душу. Характерный, запоминающийся персонаж многих сарояновских рассказов — это мальчик с пытливым и зорким взглядом, с беспокойным сердцем, с естественной реакцией на все, мальчик, остро чувствующий правду и фальшь, задумывающийся над тем, что он видит и слышит, и извлекающий из всего этого и для себя, и для нас какие-то выводы, какую-то жизненную мудрость. В поэтическом родстве с этим обаятельным персонажем состоят у Сарояна и образы «взрослых», сохраняющих драгоценные черты детства — чистоту и веру, душевную цельность и непосредственность, — чудаки, мечтатели, простодушные, отстраняющиеся от расчисленной жизнедеятельности общества, где господствуют корыстные интересы и грубоматериальные стремления, где «две конечные цели утвердились в умах: стать президентом или стать миллионером». Образы детей, образы по-детски чистых и простодушных «странных» и «неудачливых» людей, само простодушие как мудро выбранный тон и позиция несут в рассказах Сарояна поэтическую нагрузку, выражают мироощущение самого писателя, его, если воспользоваться формулой Льва Толстого, «самобытное нравственное отношение к жизни», выражают, в конечном счете, ту простую и старую и однако отнюдь не устаревшую истину, что «быть добрым лучше, чем быть злым... по самой природе человеческой лучше».

Видная английская писательница Элизабет Боуэн, посвятившая творчеству Сарояна интересную и обстоятельную статью, верно замечает, что, говоря от имени странных людей, защищая неудачливых и неприспособленных, с сочувствием рисуя бездельничающих и беспечных, Сароян-рассказчик выражает протест против мертвящего единообразия американского общества. В рассказах Сарояна, по мнению Боуэн, перед нами «волнующая, настойчивая, вдохновенная манифестация невинности и естественности со стороны человека, который не желает себя продавать, человека постороннего на американской сцене, где все ему кажется отнюдь не нормальным ...окунувшегося в стихию американизма, но ни в коей мере не растворившегося в ней».

Страна сарояновских рассказов — Америка, с характерными приметами ее действительности, с ее нравами, с обстановкой и образом ее жизни. Внутри этой страны есть, однако, у Сарояна еще и свой собственный, специфический «регион». В какой-то степени его можно определить как место, край, с которым тесно по-родному связана жизнь писателя, — это Калифорния, это Сан-Франциско, город сарояновской молодости, это просторная и солнечная долина Сан-Хоакин с ее крохотными городишками, фермами, виноградниками («теплая, тихая долина дома») и это населенный преимущественно иммигрантами провинциальный город Фресно, где Сароян родился и вырос, где он мальчишкой продавал газеты на улицах, носился из дома в дом в форме рассыльного почты и таким образом, по его же шутливому слову, «получил прекрасное уличное воспитание». Верность краскам и картинам жизни родных мест безусловно, одна из существенных черт сарояновского творчества. И тем не менее определенно можно сказать, что «регион» Сарояна художника — это не столько родные места, сколько родные люди родной народ — армяне.

Как вспоминает о том сам Сароян, когда в 1935 году он впервые побывал в Советском Союзе и в стране своего народа — Армении, замечательный поэт Егише Чаренц сказал ему в навсегда запомнившемся разговоре: «Ты пишешь по-английски, и все-таки ты армянский писатель». Спустя год, издавая в Нью-Йорке свою вторую книгу рассказов («Вдох и выдох»), Сароян сделал на ней посвящение, содержавшее как бы прямой отклик на эти чаренцевские слова. Он посвятил эту книгу «английскому языку, американской земле и армянскому духу». В лоне богатейшей американской литературы Сароян-писатель любовно осознает себя именно армянином, представителем народа со своей особенной судьбой и историей, со своим неповторимым национальным обликом и характером, со своей веками выношенной мудростью и моралью. Кровно родное, армянское питает и мир души, и мир произведений Уильяма Сарояна, окрашивает и его видение жизни, и его почерк, и интонации голоса, вступает в поэтически контрастные отношения со стандартами, культивируемыми американской цивилизацией. «С фресненскими армянами в рассказы писателя входит едва ли не лучший его материал», — пишет американский исследователь творчества Сарояна Говард Флоан. Именно на этом лучшем материале, связанном для писателя с драгоценной порой детства, отрочества и юности, на материале, бережно хранимом памятью и предстающем теперь в свете нового, художнического его увидения, рождаются многие сарояновские рассказы и среди них замечательный цикл под названием «Меня зовут Арам», вышедший в свет отдельной книгой в 1940 году, с тех пор многократно переиздававшийся, переведенный на многие языки и по сей день пользующийся любовью читателей.

Сароян очень обостренно чувствует, сознает текучесть, временность всего на свете. Поэтому и особенно чувствует и ценит он чудесную способность искусства, способность слова запечатлевать и надолго сохранять то, что неминуемо утрачивается во времени, уносится безостановочным его потоком. «С тех пор, как я обнаружил, что мне дана память, я проникся желанием придумать что-нибудь насчет таких вещей, как переход сущего в прошлое, конец, исчезновение того, что было, исчезновение тех, кто был», — говорит Сароян в небольшом вступлении к книге своих избранных произведений (1958), вступлении, озаглавленном «Почему я пишу», — ...я понял, что все существующее меняется, теряет свою силу и свежесть, приходит в упадок, кончается, умирает. Я не хотел, чтобы это происходило с хорошими вещами и с теми, кого я знал и любил... Но что я мог сделать, чтобы они оставались?.. Если я напишу о них, они останутся — это будет написано, это будет, это сможет сохранить себя, пусть не навсегда, но — надолго... Вот приблизительно как и почему сделался я писателем».
Вот, скажем от себя, приблизительно как и почему пришли в рассказы Сарояна и заняли в них свое значительное, важное место впечатления и образы, отступившие в прошлое, но в памяти писателя не теряющие «силу и свежесть», пришли и остались написанными, остались жить впечатления детства и образ детства, Фресно, каким оно было, люди, которые жили там, мальчик, который там был — его радости и тревоги, его смех и печаль, его недоумения и восторги, шалости и раздумья, его взгляд на жизнь и на людей.

В «Араме», цикле элегических рассказов-воспоминаний, покоряющих читателя своей верностью жизни и поэтической своей цельностью, легкой, безыскуственной манерой письма, согретой лиризмом и светящейся юмором, в других рассказах, питаемых фресненским материалом, Сароян создает множество характеров, обладающих осязаемой пластичностью, живой теплотой неповторимой человеческой индивидуальности.

Персонажам Сарояна, вообще рисунку его рассказов свойственна удивительная достоверность, натуральность. Здесь все словно выхвачено из самой жизни. Из повседневного ее течения писатель берет самые, казалось бы, обыденные куски, эпизоды, воссоздает их во всей сиюминутности, конкретности и вместе с тем обнаруживает их поэтический потенциал, артистично использует в них же таящиеся выразительные возможности, краски, оттенки. В рассказах Сарояна не бывает ни грубых швов, ни явно авторской «лепки». В них совершенно неощутима писательская техника. Кажется, что они возникают и рассказываются стихийно, хотя, конечно же, это чудесное их качество — стихийность — достигается богатством и тонкостью мастерства. Сарояв — мастер, владеющий искусством композиции, искусством точного штриха и детали, искусством энергичного и экономного повествования. Он умеет моментально подключить читателя к живой сцене своего рассказа и с первых же строк создает иллюзию действия, завязывающегося и протекающего у нас на глазах. Он умеет несколькими штрихами оживить человеческое лицо, характер, он мастерски строит живой диалог с выразительным подтекстом. Этим, в частности, и достигается стремительность и компактность сарояновских рассказов, о которых такой мастер английской прозы, как Грэм Грин, в свое время заметил: «Вы и оглянуться не успеваете, как моментальна погружаетесь в рассказ. Он (Сароян. - Н. Г.) не тратит слов на то, чтобы представлять вам героев, как если бы в его намерения входило писать по меньшей мере трехтомный роман; они представляют себя сами...». Остроумием, тонкостью, эмоциональной насыщенностью диалога блещут многие сарояновские рассказы, в особенности такие, как «В горах мое сердце», «В теплой, тихой долине дома», рассказы цикла «Меня зовут Арам». Мы читаем, например, остроумнейше построенную писателем беседу дяди Мелика с Арамом о рогатых жабах и прочей твари, населяющей купленный им пустырь («Гранатовая роща»), и из этого комического диалога, сделанного средствами тончайшего юмора, перед нами, в конечном счете, возникает лирический образ, всплывает трогательно поэтическая суть смешной видимости. Диалог этот, может служить образцом сарояновского умения пронизывать очень конкретный и непритязательный текст эмоционально богатым и этически значимым подтекстом. И как тонко соотнесены здесь две различные интонации — пытливо-серьезная, задумчивая, порой возвышенная интонация вопросов и восклицаний дяди Мелика и по-мальчишески бесхитростный, деловито-простой голос отвечающего ему Арама. Как великолепно высвечены две эти интонации одна-другою и как они слиты в своем причудливом и неторопливом движении к многозначительному и волнующему итогу этого «нелепого» разговора! Неслучайно критик Д. Хэйни в своем основательном исследовании «Новейшая американская литература» утверждает, что «разговор Арама и Мелика о рогатых жабах — один из самых несуразных и вместе с тем самых очаровательных диалогов во всей нашей новой литературе».

Сароян — один из тех мастеров новеллистики, творчеством которых подтверждается неисчерпаемость формы рассказа. И не только потому, что ему подвластны многие разновидности этой формы — новелла лирическая и новелла остродраматическая, рассказ настроений и рассказ характеров, картинка из «потока жизни» и рассказ-притча, психологический этюд и бытовая зарисовка, эксцентричная юмореска и поэтическая миниатюра. Сароян — один из тех писателей-рассказчиков, в творчестве которых обновляется и обогащается сама поэтика жанра, его художественная структуpa. Ориентируясь не на традиционные литературные формы, а на формы, в которых протекает сама жизнь, стремясь изображать жизнь такой, как она есть, Сароян-рассказчик отказывается от сюжета, основанного на фабуле как на цепи событий. Как в рассказе Шервуда Андерсена, Хемингуэя, так и в сарояновском рассказе сюжет переносится на новую основу — вместо событий ею становится авторский взгляд на мир, а при этом решающее значение приобретает тонкая, продуманная композиция. Интерес, заразительность такого рассказа, сила его эстетического воздействия достигается умением художника органически соотносить «внешнее» с «внутренним», освещать мелкие элементы одного события, одного эпизода взглядом и отношением, движением чувств, внутренней работой души и сознания как персонажей, действующих в рассказе, так и повествователя, и самого автора. Порывая со всякой искусственностью и условностью, приближаясь к формам самой жизни и наполняясь энергией чувства, рассказ обнаруживает под пером Сарояна новые свои возможности, неисчерпаемость жанра.

«Что такое роман? Роман — это романист, и рассказ — это рассказчик». Эта очень простая, но и емкая формула из сарояновского предисловия к первому изданию «Отважного юноши на летящей трапеции» говорит о том, что не канонами творится искусство, а талантом художника, его видением мира, открытой жизнью его сознания и сердца, а это значит, что она утверждает и творческую свободу художника, и — в равной мере — его ответственность. Сарояну-рассказчику присущи оба эти качества. Сознание высокой миссии искусства — служить людям и их единению, глубоко нравственное гуманистическое переживание жизни, талантливость, душевная открытость, непринужденность, самобытное поэтическое видение мира — таковы черты художественной индивидуальности Сарояна, определяющие жизненность и ценность того, что создано им в искусстве.

«Я думаю, — пишет Сароян в 60-е годы, — что назначение искусства в том, чтобы снабдить пустившееся в странствие человечество хорошо разработанной, надежной картой, показывающей ему путь к самому себе».

И если литература XX века усилиями лучших своих представителей сумела действительно нанести на ту карту, о которой говорит Уильям Сароян, немалое число существенных линий, а в дополнение к ним и тончайших штрихов, то можно с уверенностью утверждать, что в новом, улучшенном рисунке этой карты, среди штрихов, которые с нее не сотрутся, есть и принадлежащие самому Сарояну, талантливо и правдиво, сочувственно и сердечно рассказывающему о жизни и о человеке.

В городе Ростове, поздним вечером, проходя мимо пивной, я увидел в ней официанта в белом пиджаке, это явно был армянин, так что я тут же вошел туда и сказал по-нашему: "Здравствуй, разрази тебя Господь, здравствуй". Знать не знаю, как мне дано было догадаться, что он армянин, но - что дано, то дано. Определяется это совсем не линией носа, смуглостью лица, густотою темных волос, ни даже тем, как посажены на лице и как на тебя смотрят живые глаза. Есть много людей, у которых те же смуглые лица, такая же линия носа, те же волосы и глаза, но люди эти не армяне. Наша порода приметна по-своему, и к тому же путь мой лежал в Армению. Как мне жаль, однако же. Как мне глубоко жаль, но нету нигде Армении. Какая печаль для меня, что Армении нету.

Есть в Малой Азии уголок земли, именуемый Арменией. Но это не так. Это не Армения. Это - место, край. И в краю то месть долины и горы, реки, озера и города, и прекрасен он, также прекрасен, как всякое другое место под солнцем, но это не Армения. Там живут армяне, и они - обитатели земли, не Армении, ибо нету Армении, господа, нет Америки и Англии, нет Франции и Италии, есть земля, господа, и только земля.

Итак, я вошел в маленькую пивную в Ростове поприветствовать соотечественника, иноземца в чужом краю.

- Вай, - произнес он с протяжной, подчеркнутой интонацией изумления, придающей столько комизма нашему языку, нашему разговору. - Ты? Армянин?

В том смысле, разумеется, что вид у меня нездешний. Ну, к примеру, моя одежда. Моя шляпа, ботинки, а быть может, еще и какой-то, слегка заметный, отпечаток Америки на моем лице.

- Как тебя занесло сюда?

- Ах ты, разбойник, - говорю я с любовью. - Прогуливался я тут. Ты из какого города? Где родился? (По армянски: где появился на свет?).

- В Муше, - говорит он. - А ты, я вижу, американец. Как оказался здесь? Что делаешь? Куда направляешься?

Муш. Я всем сердцем люблю этот город. Я могу любить место, которого не видел, место, которого больше не существует, обитатели которого были изгнаны и убиты. Это город, где в молодости бывал мой отец.

Господи Иисусе, до чего здорово было увидеть этого черноглазого армянина из Муша. Вы и представить себе не можете, как это здорово, когда где-нибудь вдалеке от дома армянин повстречается с армянином. Да к тому же еще в пивной. В месте, где можно выпить. Пускай хоть самое дрянное пиво, неважно. Пусть мухи. Пусть, коли на то пошло, диктатура. Бог с ним. Есть вещи, изменить которые невозможно.

- Вай, произносит он. Вай (протяжное и проявляющее великую радость). Вай. И ты говоришь на родном языке. Как здорово, что ты не забыл его.

И он приносит две кружки дрянного пива.

И жесты армянские, выражающие так много. Вот ударил себя по коленям. Вот разразился хохотом. Вот ругнулся. Вот метко сострил, обшутил сей мир и его большие идеи. Слово армянское, взгляд, жест, улыбка, и через все это - моментальное возрождение породы, вековечной и вновь могучей, хоть и прошло столько лет, хоть и разрушены были города и селения, убиты отцы, братья и сыновья, родные места позабыты, мечты растоптаны, сердца живых обуглены ненавистью.

Я посмотрел бы, какая сила на свете изведет это малое племя людей, эту горстку незначительного народа, чья история окончена, чьи войны все уже провоеваны и проиграны, чьи строения рассыпались в прах, чья литература не прочитана, чья музыка не услышана, чьи молитвы смолкли.

Ну, вперед, давайте, уничтожайте этот народ. Предположим, что снова тысяча девятьсот пятнадцатый. В мире идет война. Уничтожайте Армению. Посмотрите, удастся ли вам это сделать. Гоните армян из домов их в пустыню. Оставьте их без хлеба и без воды. Сожгите дома их и церкви. И посмотрите, не окажется ли, что снова они существуют. Посмотрите, не окажется ли, что снова они смеются. Посмотрите, не жив ли снова народ, когда двое из него, через двадцать лет, случайно встретившись друг с другом в пивной, смеются и разговаривают на своем языке. Давайте, посмотрите, что в состоянии вы поделать. Посмотрите, в состоянии ли вы помешать им обшучивать большие идеи мира, двое армян разговаривают на свете, давайте же, так вас и этак, попробуйте уничтожить их.


Нью-Йорк, август, 1935
Печатается по журналу "Литературная Армения", 1990 г. № 4. Перевод Наталии Гончар.

АНДРАНИК АРМЯНСКИЙ

Я заговорил по – армянски только после того как к нам переехала бабушка. Каждое утро она распевала песни о воине Андранике; так я узнал, что он был армянином, крестьянином – горцем, который верхом на черном коне с горсткой своих людей сражался с врагом. Было это в 1915 году, в год физических страданий и духовного разлада у народа моей страны и всего человечества, правда, мне тогда было семь лет и всего этого я не знал. Но по своей собственной неизъяснимой печали я мог судить, что в мире происходит что-то не то, только я не знал что именно. Занимаясь домашними делами, бабушка пела. Ее сильный скорбный голос был полон великого гнева, и вот тогда я начал догадываться. Я подхватил этот язык и заговорил на нем как-то сразу, потому что он жил во мне и мне оставалось восстановить связь между словами и памятью. Я же армянин. И да сгинут негодяи, что портят нам кровь. У нас, у армян, так, хотя это и неправильно. Негодяев не бывает. Армянин испытывает такое же чувство горечи, что и турок. Абсурдно, но я этого не знал. Я не знал, что турок - всего лишь простой добродушный, слабый человек, который делает то, к чему его принуждают. Я не знал, что ненавидеть его - все равно что ненавидеть армянина, ведь что армянин, что турок – по сути, это один и тот же человек. Бабушка тоже этого не знала и теперь не знает. А я знаю, правда, не уверен, доведет ли это меня до добра. Ведь столько еще в мире скудоумия! А под скудоумием я разумею всяческую дрань, невежество, например, или еще хуже, добровольное ослепление, тупое, безмозглое, упрямое нежелание видеть что-либо вокруг себя. Всем на свете известно, что наций как таковых не существует, однако же полюбуйтесь. Вот вам Германия, вот Италия, Франция, Англия, Россия, на худой конец. А посмотрите на Польшу. Как вам нравятся все эти обезумевшие маньяки! Пора бы людям открыть глаза и узреть собственный идиотизм. Ну почему не научатся использовать свою силу ради жизни, а не ради смерти, но, похоже, они этого не сделают. Моей бабушке слишком много лет, чтобы учиться. А как насчет всех тех, кому еще нет тридцати? С ними - то как? Или чтобы учиться они слишком молоды? Или это так полагается – работать на смерть?
В 1915 году генерал Андраник был отчасти в ответе за происходившие в мире беды, но в этом нет его вины. У него не было другого выхода, и он действовал так, как того требовали обстоятельства. Турка убивали армян, а генерал Андраник со своими солдатами убивал турок. Он убивал простых, добродушных, обыкновенных турок, но не уничтожил ни одного настоящего преступника, потому что все истинные преступники держались от поля боя подальше. Око за око, да только всякий раз не то, чье нужно. И моя бабушка молилась за победу и во здравие генерала Андраника, хотя и знала, что турки – народ не плохой, как она сама говорила.
Генерал Андраник выполнял в Армении и Турции ту же роль, что и Лоуренс Аравийский в Аравии: он держал турок в напряжении, чтобы те не могли угрожать войсками Италии, Франции, и Англии. Генерал Андраник был простым армянским крестьянином и верил, что если он будет наносить урон турецкой армии, как его в этом заверяли правительства Англии, Франции и Италии, его народ получит свободу. У генерала Андраника не было ничего общего с искателем приключений, непоседливым английским писателем, который пытался прийти к согласию с самим собой относительно того, что есть в мире для него ценного. В отличие от Лоуренса Аравийского генерал Андраник не видел, что усилия его тщетны и бессмысленны, поскольку после войны правительства Англии, Франции и Италии предадут его. Он не знал, что великие державы нуждаются в дружбе других великих держав, стремятся к ней, он не знал, что после войны и он, и народ Армении останутся ни с чем. Державы твердили, что нужно что-нибудь сделать для Армении, да так ничего и не сделали. По окончании войны генерал Андраник как был солдатом, так и остался; не солдатом, дипломатом и писателем, а лишь солдатом. Он был армянином и только. Не для того он воевал с турками, чтобы потом об этом написать. Он не написал обо всей войне и двух слов. Он сражался с турками, потому что был армянином. Когда окончилась война и начались деликатные дипломатические переговоры, генерал Андраник исчез. Турецкое правительство разыскивало его как преступника и посулило уйму денег тому, кто доставит его живым или мертвым. Генерал Андраник скрывался в Болгарии, но турецкие патриоты последовали за ним и туда. Поэтому он отправился в Америку.
Генерал Андраник прибыл в мой родной город. Казалось, в день его приезда на вокзале Южной Тихоокеанской железной дороги собрались все армяне Калифорнии. Я взобрался на телефонный столб и увидел, как он выходит из вагона. Это был мужчина лет пятидесяти, в хорошо сидящем костюме американского покроя, ростом чуть ниже шести футов, крепко сбитый и очень сильный. Он носил старомодные усы на армянский манер, совсем седые. Выражение его лица было суровым и вместе с тем добрым. Толпа окружила его со всех сторон. Встречающие посадили Андраника в большой роскошный «Кадиллак» и увезли.
Я слез со столба и всю дорогу до дядиного офиса бежал бегом. Было это не то в 1919 году, не то в 1920-м. Мне исполнилось то ли одиннадцать, то ли двенадцать лет. А может, это случилось на год- два позже. Впрочем, какая разница. Работал я у своего дяди в офисе рассыльным. Все мои обязанности заключались в том, что я должен был время от времени покупать ему холодный арбуз, который он разделывал тут же у себя на столе. Ему доставалась часть побольше, мне поменьше. Если в этот момент к дяде приходил посетитель, я сообщал посетителю, что дядя очень занят и просит подождать в приемной или зайти через час. Вот так мы с дядей коротали наши дни. Он был адвокатом с хорошей клиентурой. Приходился ему племянником, сыном сестры, а также слыл заядлым книгочеем. Говорили мы то по-армянски, то по-английски. Семечки сплевывали в плевательницу.
Мой дядя сидел за своим столом, пребывая в великом волнении, и курил сигарету.
-Ты видел Андраника? – спросил он по-армянски.
По-армянски мы никогда не называли его «генерал Андраник», только по-английски.
-Да, видел, - ответил я.
Дядя пришел в сильное возбуждение.
-Вот, - сказал он, - вот, возьми четвертак, сбегай принеси большой холодный арбуз.
Когда я вернулся с арбузом, в кабинете сидели четверо: редактор «Аспареза», еще один адвокат и два клиента оба фермеры. Все курили сигареты и говорили об Андранике. Дядя протянул мне доллар и велел принести столько арбузов, сколько я смогу дотащить. Обратно я пришел с зажатыми под каждой подмышкой большущими арбузами. Дядя разрезал их пополам и угостил посетителей. У нас были только две большие ложки да нож для масла, так что фермеры ели руками и я тоже.
Дядя представлял интересы одного фермера, а второй адвокат – другого. Дядин клиент утверждал, будто три года назад дал другому фермеру двести долларов взаймы, а расписку с него взять позабыл. Тот же в свою очередь уверял, что в жизни не занимал ни у кого и пенни. В этом состояла суть спора, но никому сейчас до этого не было дела. Все уплетали арбуз и радовались, что приехал Андраник. Наконец второй адвокат поинтересовался:
- А как быть с этим дельцем?
Дядя сплюнул семечку в плевательницу и обернулся к клиенту того адвоката.
-Давал тебе Овсеп взаймы двести долларов три года назад? – спросил он.
Да, это правда, - ответил фермер, отколупнул здоровый кусок арбуза из сердцевины и затолкал к себе в рот.
-Но вчера ты мне говорил, что он не давал тебе и пенни, - возразил его адвокат.
-Так то было вчера! – воскликнул фермер.- А сегодня я увидел Андраника. У меня нет сейчас денег, но я верну, как только продам свое зерно.
Братец, - сказал фермер по имени Овсеп, - вот это я и хотел от тебя услышать. Я дал тебе двести долларов, потому что ты нуждался в них, и я хотел получить их с тебя, а то люди засмеяли бы меня, дурака такого. Но теперь совсем другое дело. Не надо возвращать мне эти деньги. Оставь их себе в подарок. Они мне не нужны.
-Нет, братец,- возразил тут второй фермер, - долг есть долг. Я настаиваю на том, чтобы ты принял деньги.
Дядя слушал их и поглощал арбуз.
-Мне не нужны эти деньги, - сказал фермер по имени Овсеп.
-Я же занял у тебя две сотни, так или нет?- вопрошал второй.
-Ну так.
-Значит, я должен их тебе вернуть.
-Нет, братец, я их не возьму.
-Но ты должен.
-Нет.
Тогда второй повернулся к своему адвокату с кислой миной:
-Может, передадим дело в суд и заставим его взять деньги?
Адвокат взглянул на дядю, у того рот был набит арбузом. Адвокат смотрел на дядю с таким комическим видом, до того по-армянски, что, казалось, всем своим видом хотел сказать: ну и как все это называется? Тут дядя чуть не подавился от хохота арбузными семечками.
И тогда расхохотались все, даже фермеры.
-Соотечественники, - выговорил наконец дядя, - ступайте домой. Забудьте это мелкое происшествие. Сегодня у нас великий день. Наш герой Андраник приехал к нам с родины, с земли наших предков. Идите по домам и будьте счастливы.
Фермеры удалились, обсуждая знаменательное событие.
Приезд Андраника со старой родины армяне Калифорнии встретили с ликованием.
Однажды, месяцев шесть-семь спустя, когда мы сидели с дядей в офисе, к нему зашел Андраник. Я знал, что Андраник часто приходил к дяде, да только каждый раз в это время я бывал в школе. И вот только теперь увидел генерала Андраника, нашего национального героя вблизи. Он сидел с нами в одной комнате. Мне было очень грустно и обидно за него, я видел, как он расстроен, разочарован, подавлен. Где та славная Армения, которую он мечтал завоевать для своего народа? Где великое возрождение великой нации?
Он вошел в кабинет тихо, почти стесняясь. Так тих и застенчив может быть только великий человек. Мой дядя вскочил из-за стола, обожая и любя Андраника в эту минуту больше, чем кого- либо другого на свете, и в его лице любя всю погибшую нацию, всех умерших и живых, рассеянных по всему миру. Вскочил и я, любя его, как и мой дядя, но только его одного, Андраника, великого человека, ставшего ничем, солдата, бессильного перед светом, где царит дешевый и фальшивый мир, человека, преданного вместе с его народом, с Арменией, от которой осталось одно воспоминание.
Он говорил негромко, с час или около того, и ушел, а когда я взглянул на дядю, то увидел, что в глазах у него стоят слезы, а рот перекошен, как у маленького ребенка, которому мучительно больно, но он ни за что не позволит себе закричать.
Вот что выпало на нашу жалкую долю в тот недобрый пятнадцатый год. Спустя много лет то же самое произойдет с другими народами, малыми и большими, потому что этот путь никудышный, гибельный. Даже если твой народ настолько могуществен, что может победить на войне, то все равно в итоге его ожидает смерть, не в одном, так в другом воплощении. Смерть, а не жизнь – вот единственный результат. И всякий раз она обрушивается на людей, а не на нации, потому что есть только одна нация – нация живущих. Так что же мы не сойдем с выбранного пути? Почему не покончим с этим, почему мы продолжаем обманывать самих себя? Неужели нет другого способа показать свою силу, кроме как числом на войне? Так что же мы не положим этому конец? Что у нас на уме, что мы задумали сделать со всеми теми простыми, добрыми прекрасными людьми, которые встречаются в каждом городе? Турок и армянин – братья, и они это знают. Немец и француз, русский и поляк, японец и китаец – все они братья. Все они, по сути маленькие простые смертные люди, подвластные року. Зачем же им убивать друг друга? Кто от этого в выигрыше?
Я люблю то пьянящее чувство, которое просыпается во мне, когда моя душа и тело противостоят какой – нибудь грозной силе. Но почему этой силой должны быть наши братья, почему не что – то другое, менее ранимое и уязвимое, чем смертное человеческое существо? Почему эта треклятая война не может быть противоборством более благородного свойства? Разве все благородные задачи человечества уже решены? И ничего другого, кроме как убивать не осталось? Все знают, сколько еще нужно переделать всяких дел, так что ж мы не покончим с этим мартышкиным трудом?
После войны правительства великих держав предали Андраника и Армению, но войны Армении не пожелали предавать самих себя. Им было не до смеха. Они говорили: «Лучше умереть, чем позволить своему собственному благоразумию затянуть себя в новую кабалу!». Продолжать войну было бессмысленно, но прекратить войну означало бы погубить народ. В любом случае они шли на самоубийство, потому что в мире у них не осталось больше друзей. Правительства великих держав были заняты дипломатическими проблемами. Их война была окончена, наступило время разговоров. Для воинов же Армении настало время либо погибнуть, либо добиться великой победы. Но армянин слишком умудрен, чтобы верить в великие победы.
Этими воинами были националисты, дашнаки. Они сражались за Армению, за армянский народ, потому что не знали, как иначе можно сражаться за жизнь, достоинство и родину. По - другому в мире не бывает. Только пушками. У дипломатов не нашлось времени заниматься Арменией. Выбранный дашнаками путь был плох; он был ни к черту, но это были великие люди и делала он то, что должны были делать. И тот армянин, который их презирает и ненавидит, либо невежественен, либо предатель. Они совершили смертельную ошибку, я знаю, то была смертельная ошибка, но это был единственный возможный выход. Короче войну они выиграли. (Войны никогда не выигрываются, просто это слово используют исключительно для экономии места и времени). Так или иначе, нация не погибла целиком. Жители Армении мерзли, голодали, страдали от болезней, но солдаты выиграли свою войну, и Армения стала страной с правительством, с политической партией - дашнаками. (Грусть накатывает, когда вспоминаешь о тысячи убитых, но я славлю солдат, тех, кто погиб, и тех, кто выжил. Всех я славлю и люблю, а тех, кто пошел на компромисс, я всего лишь люблю). То была раковая, но благородная ошибка, позволившая Армении стать Арменией. Конечно, это была очень маленькая, очень незначительная страна, окруженная со всех сторон врагами, но зато на протяжении двух лет Армения была Арменией, Ереван – ее столицей. Впервые за тысячи лет Армения была Арменией.
Я знаю, как глупо этим гордиться, но ничего не могу поделать с собой, горжусь, и все тут.
Воевали, разумеется с турками. Все прочие враги хотя и были начеку, но не так активны. Когда же подвернулся удобный момент, один из этих врагов (не из ненависти, а во имя любви) в одночасье совершил то, что туркам не удавалось сделать сотни лет. (Турки были честнее: их ненависть была неприкрытой). Это были русские. Те, новоиспеченные. Вообще – то это были те же самые, прежние русские, только они придумали новую теорию о братстве людей на земле. Они навязались Армении в братья, взяв ее на мушку. Но если они искренне верили в свою идею, никто на них не в обиде. Они убили всех командиров армянской армии, но и за это их никто не винит. Очень немногим в Армении захотелось становится братьями этих самих новых русских, но армяне голодали и были измотаны войной, поэтому восстание против русских было коротким и трагичным. Оно моментально захлебнулось. Но, похоже, миру просто не хотелось, чтобы у армян была своя страна, даже через тысячи лет, даже после того, как больше половины армян Малой Азии были истреблены. Просто этого не хотелось русским. И вышло, что командиры армянской армии оказались преступниками, вот их и расстреляли. И все. Русские братья их расстреляли и дело концом. А потом сказали армянам, что им нечего опасаться. Турки их больше не потревожат. Проникнутые братскими чувствами русские солдаты маршировали по улицам армянских городов и говорили всем, что бояться нечего. У каждого солдата была винтовка. В Армении царила атмосфера великого братства.
Я сидел в кабинете дяди, далеко-далеко, в Калифорнии. «К черту, - сказал я, - кончено, можно начать забывать Армению. Андраник умер. Страна погибла. Великие державы суетятся вокруг новых проблем. К черту, к черту, я – не армянин, я – американец».
Ну, если откровенно, я и то, и другое, и ничто. Я люблю Армению, и я люблю Америку, я принадлежу им обеим, но я всего-навсего житель Земли, как и вы, кто бы вы там ни были.
Я пытался забыть Армению, но не смог. Моя родина Калифорния, но я не могу забыть Армению. Так что же все- таки такое наша родина? Какое- то особое место на земле? Реки? Озера? Небо? Может луна там восходит как – то по – другому? А солнце? Или наша родина – это деревья? Виноградники? Травы? Птицы? Скалы? Холмы? Горы? Равнины? Температура воздуха весной, летом и зимой? Пульс живой природы? Может, это дома и хижины улицы городов? Столы, стулья, чаепития и разговоры? Может, это персик, созревающий на ветке в летнюю жару? Может, это мертвые в земле? Может, это те, кто еще не родился? Может, это речь? А может, напечатанное слово родного языка? Написанная там картина? Песня? Танец? Или родина - это молитва, вознесенная в благодарение за воздух, воду, землю, огонь и жизнь? Может, родина – это глаза людей, их улыбки, их горе?
Не могу сказать наверняка, знаю только, что все это растворено в нашей крови, как воспоминание. Все это живет в человеке. Ведь я был в Армении, был, видел своими глазами, я знаю. Я побывал там, и во что я оттуда вынес: человек на земле – не что иное, как трагичное смертное существо, будь он хоть король хоть нищий. Я хочу, чтобы люди прозрели, уразумели, наконец, эту истину и прекратили увивать друг друга, потому что я верю в то, что существуют и другие достойные способы становиться великими. Я верю, что возможен исход, результатом которого будет жизнь, а не смерть. Какая разница, к какому народу принадлежать и какие политические теории исповедовать? Разве от этого уймется хоть ненамного боль и скорбь смертных? Разве нас это осчастливит, сделает могущественнее?
Я отправился в путешествие, чтобы узнать, подышать там воздухом, побывать там.
Виноград на армянских виноградниках еще не созрел, зеленели листья и лоза точь - в –точь как калифорнийская, и лица армян Армении как две капли воды похожи на лица армян Калифорнии. Реки Аракс и Кура медленно несли свои воды по плодородной земле Армении точно так же, как реки Кингс-ривер и Сан-Хоакин текут по долине, где я родился. И солнце было теплым и добрым и ни в чем не уступало калифорнийскому.
И ты словно везде и нигде. Все оказалось другим, и вместе с тем одно вполне могло сойти за другое: слово за слово, камешек за камешек, листок за листок, око за око, зуб за зуб. Это была не Армения и не Россия. Там жили люди и не только люди, там жило все, и одушевленное и неодушевленное: лоза, деревья, скалы, реки, улицы, дома, целая страна с городами и селами, все и ничто, и земля. И это было грустно. Автомобиль трясло по грунтовой дороге, ведущей к древней армянской церкви, в Эчмиадзин. Крестьяне, мужчины, женщины и дети, стояли босиком на старинном каменном полу, возведя глаза на крест, были поклоны и верили. А армянские марксисты снисходительно и немного стесняясь, над наивным недомыслием и глупой верой своих собратьев. По дороге в Ереван, сидя в автомобиле, я так глубоко переживал печаль своей страны, Армении, что в память об Армении мне запал только тихий голос генерала Андраника во время его разговора с моим дядей, слезы на глазах дяди и болезненная гримаса, исказившая его лицо после ухода Андраника.
1936

Я почти каждый день вспоминаю гениальную фразу У. Сарояна и понимаю, насколько он был прав:
"В мире правит идиотизм"

Фраза обо все нашей жизни...